— Чего еще, Яков?

— Присядем на дорожку.

Петро громко прыснул, и сержант цыкнул на него, Яшку ударил ладонью по спине:

— Ни пуха, ни пера, бульба!

— Иди к черту, — гаркнул тот.

— Счастливого возвращения, — пожелал взводный, — Веревкин, поглядывай, ничего не прозевай.

— Ерунда какая.

Пригнувшись, сержант пошел вперед, а за ним гуськом бойцы.

Поравнявшись с лейтенантом, Асланбек остановился перед ним.

— Скажите всем, что Каруоева вскормила мать, а не волчица.

Лейтенант положил руки ему на плечи и ничего не сказал, просто посмотрел в лицо…

Пройдя с километр, достигли березок, а за ними сразу начиналась лощина, перебрались через нее, поползли по-пластунски, зарываясь как можно глубже в снег. Труднее всех приходилось первому. Он и ориентировался, чтобы не сбиться с направления и не угодить в лапы к немцам, и то головой, то плечом разгребал снег, оставляя за собой борозду. Снег лез в глаза, забивался в рот, нос, часто приходилось останавливаться и, отдышавшись, снова ползти.

Перед опушкой лежали, как велел Веревкин, не поднимали головы, затаив дыхание, чтобы не выдать себя: немцы были рядом. Стояла напряженная тишина, и вдруг бойцы уловили звуки, доносившиеся справа. Натянув на глаза капюшон, сержант приподнял голову, но ничего не увидел. Подтянул руку, стряхнул с ресниц снег, привстал. Впереди за соснами разглядел сарай, заваленный снегом: выдал дымок.

Веревкин пошевелил ногой, и к нему подполз Яша.

— Останешься за меня, — шепнул ему в ухо. — Действуй самостоятельно.

Сержант уполз.

Одессит подождал еще с минуту, оторвался от снега и устремил взгляд на сосны, под которыми, по словам взводного, окопались немецкие пулеметчики.

— Зайди с левого фланга, Петро. Осторожно, не вспугни… Я брошу гранату, а ты кричи «Ура».

Петро исчез.

— Приготовь гранаты, Бек.

В горле пересохло, Асланбек лизнул снег. Сердце гулко стучало. Вспомнил о фотографии Залины, пожалел, что не оставил в окопе… Вдруг ранят. Почему лейтенант не подсказал, что на задание ничего не нужно брать?

В той стороне, куда уполз Петро, раздался взрыв, и Асланбек прижался к земле.

Остервенело залаяли пулеметы. Как же теперь поступить? Ждать, пока умолкнут или побежать в сторону своих? Подстрелят. Лежать? К немцам подоспеет подмога, и на рассвете, их возьмут в плен. Нет, живым он не сдастся. А если ранят тяжело, потеряет сознание? Стало жутко от этой мысли. Где же, Яша? Да что он с ума сошел, пополз вперед, прямо на пулеметы.

— Урр-а-а! — закричал Яша и метнул гранату.

Вспомнил о ней и Асланбек. Бросил далеко вперед. Он ничего не видел, кроме Яшкиной спины. За ним влетел в блиндаж.

Оглушительно застрекотал автомат. Это Яша. Кто-то застонал.

— Назад! — крикнул Яша. — Уходи.

Асланбек взбежал по ступенькам, Яша нагнал.

— Ложись.

Не успели лечь, как раздался взрыв.

В это время сержант подскочил к сараю, ударом ноги распахнул дверь, и, не мешкая, бросил внутрь одну за другой две «лимонки» и кинулся прочь. Вдогонку, запоздало, раздались «беспорядочные выстрелы.

Яша с Асланбеком лежали ничком в том месте, где они расстались с сержантом.

Началась пальба, землю ослепительно осветили ракеты.

Не поднимаясь, Асланбек перевернулся на спину, отстегнул от поясного ремня «лимонку», переменил диск в автомате.

Кто-то тяжело дыша приближался к ним.

— Веревкин! — окликнул Яша.

Сержант повалился с размаха в снег:

— Ну, что?

— Петро подорвался… — Не поднимая головы, Яша показал приклад разбитой винтовки: — Номер его.

— У-у, — простонал Веревкин. — А пулеметы?

— Уничтожили.

Рядом разорвалась мина, правее еще. К счастью, минометы неожиданно замолкли.

— Найдем его?

Не надо было объяснять, о ком спрашивал сержант.

— Что ты!

Вздохнул Веревкин, скомандовал:

— Вперед!

В березах отдохнули лежа, а потом, не таясь, но, по привычке пригибаясь, короткими перебежками уходили от немецких позиций.

Снова вспомнил Асланбек разговор с лейтенантом. Пожалуй, он пойдет к комиссару и скажет: пусть думают о нем, что хотят, а он будет воевать как в гражданскую его отец. Его братья, мать и он, весь род Каруоевых верны Советской власти не меньше лейтенанта.