О том, чтобы встретиться, я договорился с ним ещё неделю назад. Сказал, пусть приезжает в следующую субботу вечером, надо будет обсудить кое-что важное. Что удивительно, когда это предлагал, даже не думал, о чём буду с ним разговаривать. Просто рассчитывал незаметно сунуть в его портфель очередное послание, а сам разговор стал бы только прикрытием.

Сегодня всё перевернулось с ног на голову. Неудачная поездка в Питер заставила поменять приоритеты и планы.

Шуру я ждал в том же месте, что и в прошлые выходные, в парке возле метро, прячась за театральной тумбой. Ждал долго, часа полтора, поэтому замёрз, как собака. Температура — ноль, ветер промозглый, хорошо хоть, что без дождя или снега, а то бы совсем озверел от этой дурацкой погоды.

Ненавижу, если осень затягивается. Уж лучше хороший мороз, чем постоянная слякоть с хлюпающими носами, кашлем и непонятками, во что одеваться. Укутаешься — вспотеешь, накинешь что-то полегче — простынешь. Единственный вариант — лишний раз на улицу не высовываться, а если уж высунулся, то не стоять столбом, а заниматься делами. Работать, к примеру, или хотя бы просто ходить взад-вперёд, размышляя о чем-нибудь приземленном — о кружке горячего чая, о третьей котлете, которую так и не смог доесть сегодня в столовой, о людях, которые вдруг попадаются на пути, хотя вероятность подобной встречи даже не нулевая, а, можно сказать, отрицательная.

И ладно ещё, если речь заходит о Лене. То, что я вдруг увидел её на Аничковом мосту, по факту, мало что значит. Это могло быть обычной галлюцинацией, плодом больного воображения. А вот встреченный несколькими часами ранее будущий питерский мэр — это уже не фантазии.

Вообще, выходит довольно забавно. Встречаюсь нос к носу с каким-нибудь деятелем перестройки или «святых девяностых», а он потом — хлоп! — и на небесах. Сначала Гайдар, затем Попов… Прикольно будет, если и Собчак после нашей случайной встречи тоже преставится. Но ещё веселее, если в этом опять обвинят меня…

Шура нарисовался в парке, когда часы показывали без пяти восемь. Слава богу, Жанны с ним не было. Не то что бы я не хотел её видеть, просто… Хотел, но боялся. А вдруг она чисто по-женски почувствует, что я изменился и отношусь к ней уже не так, как до этой злосчастной поездки в Питер?..

Выждав минуту и не обнаружив ничего подозрительного, я вышел навстречу другу.

— Привет! Что так долго? Второй час тебя жду.

— Автобуса долго не было, — развёл руками приятель.

Я внимательно посмотрел на него.

Вроде не врёт.

— Ладно, я понял. Пошли, — я развернулся и двинулся в сторону ближайших домов.

— Куда? — бросил мне в спину Синицын.

— Да есть тут одно местечко. Там, по крайней мере, тепло…

Для разговора с Шуриком как нельзя лучше подошло помещение, в котором мне пришлось прятаться сразу после побега. Вести приятеля на железку пока не планировал. Чем меньше мои старые знакомые знают, где я и что я, тем меньше шансов, что об этом узнает тот, кому не положено. Жанна, конечно, не в счёт. Отказать ей не смог бы, наверное, даже Штирлиц. Вытрясла бы из несчастного душу, но своего бы добилась.

— Это ты здесь живёшь, что ли? — поинтересовался Синицын, войдя следом за мной в каморку в полуподвале.

— Дверь прикрой.

— Ага.

Железная дверь со скрипом захлопнулась, проскрежетала задвижка, загромыхала банка с засохшим герметиком, на которую Шура налетел, пробуя развернуться.

— А, чёрт! Гадство какое…

— Не чертыхайся, — засмеялся я, усаживаясь на лавку. — Лучше давай, рассказывай, что там у вас, чего нового?

— Да ничего особенно нового нету. Всё по-старому, — проворчал Синицын, морщась и потирая ушибленную коленку. — На исткапе лютуют, по матану с пределов на производные перешли, химия — полная хрень, зачем она только нужна…

Присев на соседнюю лавочку, он аккуратно поставил рядом портфель и принялся рассказывать институтские новости. Он рассказывал их со всеми подробностями, не торопясь, словно на лекции в клубе для специально интересующихся.

Я слушал его с удовольствием.

Вот вроде бы ерунда, обычные разговоры, а ведь на самом деле это целый кусок жизни, от которого меня оторвали насильно и куда мне пока хода нет, но так хочется, что прямо сейчас побежал бы туда решать самые тупые задачки и слушать самых занудных лекторов. Что ни говори, а есть в советском студенчестве какая-то особая магия. Пусть на железной дороге тоже неплохо и зарабатываешь ого-го, и снабжение по категориям оборонки, но, чёрт побери, как же мне не хватает сейчас той лихой бесшабашности и уверенности, что на последний оставшийся от стипендии рубль сумеешь-таки объять необъятное…

— Так вот, по поводу денег…

— А? Что? Каких денег?

Задумавшись, я как-то вдруг пропустил последние фразы приятеля.

— Я говорю, деньги меня просили тебе передать, — Шурик открыл портфель и достал из него перетянутую резинкой пачку купюр. — Вот. Тут и стипуха твоя за ноябрь и то, что тебе Кривошапкин должен отдать был.

У меня засосало под ложечкой.

— Кто?!

— Что кто? — не понял Синицын.

— Я спрашиваю, кто просил передать мне деньги?

— Ну-у, во-первых, Олег Денько. Он стипендию за тебя получил, спрашивал у всех, куда её деть. Я и сказал, что пусть у меня полежит… А что, не надо было?