— А что во-вторых? — проигнорировал я вопрос.

— А во-вторых, мне на последней войне Кривошапкин сказал задержаться. Ну, я думал, что это насчёт тетрадей, я же в группе секретчик. А оказалось, вот, — приятель кивнул на деньги. — Он сказал, что ты в лотерею выиграл, но деньги сам получить не мог, потому что до восемнадцати лет большие суммы на руки не дают. Вот он и получил за тебя, ты же сам об этом просил, разве нет?

Я мысленно выдохнул.

«Эх, Шурик, Шурик… Развели тебя товарищи офицеры, как маленького. Но да чего уж теперь… Ладно. Будем надеяться, что прямо сейчас меня брать не будут…»

— Сколько здесь?

— Я не считал.

«Ваще молодец».

На подсчёт денег ушло полминуты.

— Четыре тысячи пятьдесят пять рублей. Отлично.

Я сложил купюры обратно в пачку, потом вынул из-за пазухи «песенник» и посмотрел на Синицына.

— Чего? — поёжился он под моим пристальным взглядом.

— Читай, — раскрыл я тетрадку и сунул ему под нос…

Понедельник. 29 ноября 1982 г.

От обеда меня опять оторвал Володя Крайнов, комсомольский секретарь Рижского отделения дороги. Я, блин, чуть хлебом не подавился, когда он хлопнул меня по плечу и уселся за стол.

— Андрей! У меня для тебя есть важное поручение.

— Какое ещё, нах, поручение? Дай пообедать нормально, — еле-еле прокашлявшись и кое-как вытерев выступившие в глазах слёзы, я вновь занялся борщом.

Крайнова мои слова не впечатлили. Он их словно и не услышал. Достал из кармана блокнот, пролистнул, пошевелил беззвучно губами…

— Ага. Вот. Долинцев мне говорил, что ты отлично поёшь и на гитаре играешь.

— И что? — пробурчал я, отдвигая одну тарелку, пустую, и придвигая к себе другую, полную.

— А то, что у нас скоро праздник — пятьдесят лет комсомольской организации отделения. Ты что, на собрании не был?

— Да был я там, был.

— Ну, вот видишь. Это будет десятого, а одиннадцатого у нас концерт самодеятельности. Не помнишь, что ли?

— Помню, конечно.

— Да перестань, наконец, ложкой греметь, когда с тобой разговаривают…

Увы, все комсомольские секретари похожи на женщин. В смысле, ведут себя точно так же. Требуют, чтобы их слушали, а сами, как правило, несут не стоящую внимания ерунду… с мужской точки зрения естественно, а не с женской…

Я тяжело вздохнул, отложил ложку и уставился на Крайнова.

— Я тебя внимательно слушаю.

— Ну, значит так, — изобразил воодушевление собеседник. — От нас в самодеятельности почти никто не участвует, и это плохо. Только двое согласились стихи почитать, а один сказал, что может какую-то пантомиму изобразить. Но этого мало. Надо, чтобы кто-то ещё и спел что-нибудь…

— У меня самоотвод, — нашёлся я, догадавшись, что под неназванным кем-то имеют в виду меня.

— Не получится. На бюро тебя уже утвердили, — покачал головой Крайнов.

— Как утвердили, так и разутвердите, делов-то!

— Нельзя. Я уже и в партком списки отправил и НОДу[1] сказал.

Я досадливо крякнул и почесал в затылке. НОД и партком — это серьёзно. С ними ругаться не стоит. Вдруг проверять начнут и выяснят, что я, блин, совсем не тот, за кого себя выдаю. Так что хочешь не хочешь, придётся полезать в кузов.

— Ладно. Что надо делать?

— Ты Матвея Долинцева знаешь?

— Ну, знаю.

— Свяжись с ним, он всё объяснит.

Володя ещё раз хлопнул меня по плечу, весело подмигнул и умчался в неизвестном направлении.

Вот так всегда. Кто-то отрапортовал, а кому-то за всё отдуваться…

К счастью, Матвея мне искать не пришлось. Он сам меня отыскал часа через два.

— Слушай, Андрюх, ты это… извини, что так вышло. Крайнов меня с утра заловил, я и ляпнул ему про тебя, не подумавши.

Судя по его растерянному и виноватому виду, Матвей меня не обманывал.

— Ладно. Проехали, — махнул я рукой. — Что делать-то надо?

— Да, в общем, ничего такого особенного, — Долинцев явно обрадовался, что я не стал на него наезжать, и начал довольно бодро рассказывать о моей роли в предстоящем через две недели событии…

Вечером, перед тем как снова встречаться с Матвеем и его «бандой», я достал песенник и принялся его перелистывать. Нового сообщения из 2012-го не обнаружилось. Впрочем, я и не ожидал, что оно так быстро появится. С того момента, когда я сунул Шуре в портфель очередное послание в будущее, прошло меньше двух суток, поэтому паниковать было рано. Вот дня через три-четыре, там — да, можно и поволноваться, а пока — ну его нафиг, нервы надо беречь…

С портфелем, кстати, всё вышло просто отлично. Приятелю после сложного разговора срочно понадобилось «по-маленькому», и свой портфель он оставил на лавке, чем я, собственно, и воспользовался. Что же касается самого разговора, то сказать, что Синицын был потрясён, значит, ничего не сказать…