— Я между прочим её минут десять пытался изловить, — шутливо проворчал он, садясь на полу.

— Что поделать? Женщины, — я злорадно сощурилась и потянула его за руку с пола.

— Ты уже готова? — он удивленно глянул на часы.

— Не хочу опаздывать.

— Ты абсолютно неправильная женщина, — он нарочито фыркнул. — Ещё час до выхода, а ты уже на взлёте. И почти на сто процентов уверен, что ни крошки в рот ещё не взяла.

Я виновато опустила голову. С питанием у меня по-прежнему были проблемы. Сначала рабство, потом токсикоз, теперь привычка забывать.

— Джилл, это нужно прежде всего ребёнку. Не шути с этим, — теперь смотрел строго.

— Я как раз шла в столовую, — фальшиво соврала.

— Этот взгляд я знаю, — он псевдосерьёзно посмотрел мне в глаза. — Его я изобрёл. Живо в кухню, а я одеваться.

Командир. Я беззвучно рассмеялась и направилась в столовую.

Оливия не спешила общаться со мной и суть ее нелюдимости мне, кажется, была понятна. Я оценила её вкус и молча пожелала ей успехов в завоевании сердца этого громилы.

На пороге дома появился Кастер в строгом костюме, как подобает дресс-коду данного мероприятия.

— Привет, толстушка, — он чмокнул меня в щёку, по традиции протягивая мне розу. Поначалу этот жест напрягал меня, но, с течением времени, научилась к этому относиться как к само собой разумеющемуся. Только Андрес ревниво хохмил, называя их гербарием.

— Спасибо, — приняла цветок.

— Как ты? — смотрел, слегка тупя взор.

— Ничего. Справляюсь. Андрес уже должен спуститься.

— Хуже любой принцессы, — ехидно проворчал он.

— Я всё слышу, — громыхнул сверху хозяин дома.

— Не сомневался.

— Идёмте, — я поспешила на улицу.

Кастер открыл мне дверцу своей машины. Решила ублажить. Андрес усмехнулся и сел в свою.

Молчание в пути было не долгим.

— Мерседес дала показания против Чейза, — могильно проронил он.

— Но ведь он же спас её?! — моему возмущению не было предела.

— В телах убитых в доме Видаля были изъяты пули из разных пистолетов. Один был Чейза, второй вызывал вопросы. Мерседес подтвердила, что он был не один и звал своего помощника Рохе. Девушка опознала его. Это Рохелио Баса — головорез, наркоман и убийца. На содержании Марселу Лимы.

— Марселу Лима убит, — с нажимом парировала я.

— В этом и загвоздка. Ильдиго тут же вцепился клещами, выдвигая версию, что Чейз стал новым главарём картеля.

— Ну и что! — я нервно возмутилась. — Ведь он пришёл туда. Да использовал запретный приём, но во благо.

— Он пришёл туда ради тебя, а ты давно его сообщница, а не жертва. Это его версия.

— Сволочь! — с досадой стукнула рукой по бардачку.

— Новая версия потребует доказательств.

— А следы побоев на теле Чейза? Они подтвердят, что он был рабом.

— Джилл, судью не волнует кем он был. Он совершал преступления до картеля, а теперь Ильдиго намерен впаять ему ещё трупы в доме Видаля, представив это, как групповую разборку, в которой было убито семь человек. Тут пойдёт уже статья по ОПГ.

Я учащенно задышала, глуша внутри возмущение и протест.

— Боже, зачем это всё? Ему и так грозит смертная казнь за те, проступки, в которых он признался, а с этим тогда что будет?

— Нам нужно доказать, что ты не сообщница…

— Я жду ребёнка от него. О чём ты?

— Ты думала, что умрёшь. Это был порыв. Как… как перед апокалипсисом.

— В этом мне убеждать их?

— Чёрт, Джилл. Наша линия защиты никакая, она ничтожна. Мы можем лишь давить на то, что он исправился, что спасал людей, а это только поможет заработать ему пожизненное, вместо смертной казни.

Я умолкла, напряженно уставившись в окно.

— Честным путём его не спасти, — уронила я.

— Предлагаешь устроить ему побег? — в ответ проворчал он.

Я лишь многозначительно посмотрела на него. Если бы знала как, то обязательно это сделала. Прокурор говорит, что я сообщница, нет — я его вторая половина, его сердце и мысли. Мы единая часть. Мы теперь два преступника.

ЧЕЙЗ

Наручники, соединенные цепью с кандалами на щиколотках, тяжело и громко шумели об пол и моё тело, эхом несясь по коридору.

Я был рад выйти из одиночки, пройтись до полицейской машины, ехать по дороге, наблюдая за людьми, птицами, небом над головой. Даже эти холодные и чуждые стены вызывали во мне покой.

За эти пять месяцев я смирился с тем, что меня ждёт и просто старался насладиться остатками тех минут, что у меня ещё есть. Я был тем, кто позавидует смертельно больному, потому что у него ещё есть надежда вдруг исцелиться. Если же и нет, то он успеет хотя бы насладиться всеми вкусами, ароматами, видами и ощущениями. В моем случае, были только карцер и дорога в зал суда.