Вельдосо нарыл сведенья о Чейзе в муниципальных учреждениях. Оказалось, что после трагической гибели матери на его глазах, родственники дважды направляли мальчика в психологический центр. Ребёнок пребывал в тяжелой депрессии и мучался кошмарами. После его перевезли в штаты. Третий раз он уже самолично посетил центр, только в Бостоне, ближе к двадцати годам, и, по записям психиатора, выражал крайнюю злость и ненависть к брату. Адвокат пытался оправдать подсудимого, ссылаясь на его психологическое состояние, на гнёт со стороны его родных, на плохую работу социальных групп, позволившим ребёнку вырасти в преступном мире. Он клонил на то, что маленькому мальчику просто не от кого было взять хороший пример, но уже во взрослой жизни он пытался самостоятельно этому обучиться, не без жертв. Подсудимый заслуживает как наказания, так и сочувствия. Смертная казнь чересчур завышенная мера наказания.

Вельдоса верил в эту линию защиты и считал, что присяжные учтут эти факторы при вынесении приговора.

После второго слушанья, Джилл сильней поникла и большую часть времени проводила дома в постели.

Ильдиго не смог доказать, что Чейз устроил сходку преступных группировок в доме Видаля, но о том, что Джилл сообщница, явственно свидетельствовал её живот и непонятная скрепка на безымянном пальце, в значение которой я желал не вникать.

Перинатолог водила датчиком УЗИ по животу девушки.

— Плацента по передней стенке матки, предлежание плода головное, сердцебиение в норме 152 удара в минуту. Внутренние органы сформированы, без патологий. Вес плода примерно кило сто тридцать. Пол ребёночка, наконец, решили узнать?

— Да, — Джилл привстала.

— Это девочка.

— Девочка, — она расплылась в блаженной улыбке. Я, поздравляя, сжал её ладонь.

— Фото нужно?

— Да, пожалуйста, — кивнул я.

— Два, — ввернула Джилл.

— Хорошо, — врач кивнула. — Можете вставать, Джилл.

Я ушёл в коридор. Когда девушка вышла, протянул ей фотографии.

— Вторую попроси Вельдосо передать, — имя отца она не решилась произнести.

— Хорошо, — забрал снимок. Уже в машине обеспокоено посмотрел на нее. — Джилл, я переживаю за тебя. Расскажи мне всё.

Она вздохнула.

— Просто… просто мне не хватает его. Когда малышка впервые толкнула, то живот трогал Андрес, а не он. Я с каждым днём всё больше понимаю, что это навсегда. Его не будет рядом, как бы я об этом не мечтала и не боролась за это.

— Джилл, не думай так. Его не казнят, мы этого добьёмся. А потом будем добиваться и его амнистии. Рано или поздно, но всё будет. Ты многое вытерпела, осталось ещё немножко. Не сдавайся.

Она не ответила, просто закусила большой палец и уставилась в окно.

В доме было шумно. Морена играла с Оливией в куклы, а Мигель с головой зарылся в гаджет. При виде нас, гувернантка хмуро кивнула. Джилл лишь удостоила своим взглядом.

— Андрес у себя? — спросил я.

— Нет, сеньор. Он в больнице у матери, — ответила она. — Не желаете чаю или кофе?

Я неучтиво замялся.

— Да, не отказался бы, — кивнул.

Оливия ушла в кухню, а Джилл осторожно уселась на диван, возведя живот кверху. Морена тут же взобралась рядом и уложила голову на него.

— А скоро он родится? — она наивно глянула на Джилл.

— Это девочка, — улыбнулась беременная.

— Здорово, ты родишь мне сестрёнку!

Мы от души засмеялись.

— Да, у тебя появится подружка, — Джилл чмокнула девчушку в лоб.

Оливия принесла поднос с чашкой и, поставив на стол, удалилась. Взял кофе и пригубил, наблюдая за завистливым взором беременной.

— Тебе нельзя, — передразнил.

Джилл испустила усталый рык:

— Когда рожу, наемся до отвала.

— Нет, — уже откровенно засмеялся над ней. — Потом нужно кормить малышку грудью. Ничего вредного.

— Я тебя ненавижу, — она тоже засмеялась.

Мы ещё долго разговаривали и уже в потёмках я распрощался с ней и домочадцами. Сам хозяин дома так и не появился.

АНДРЕС

Шёл заплетая ноги. Дыра в груди расширилась до невероятных размеров. Её больше нет…

Я стоял возле палаты реанимации и наблюдал, как хирурги пытаются вновь завести ей сердце. Звук линии жизни до сих пор звучит в моём мозгу.

— Время смерти 16:37,- приговор доктора.

Я умер с ней, рядом. Мам… Мамочка…

Мой крик боли утонул в её плече. Целовал руки, лицо, уговаривая вернуться. Прошу тебя, мам, не оставляй меня одного. Но крик траура переродился в гул, слёзы в сухую солёную плёнку на лице. Во мне снова шестилетний мальчик, которого мама потеряла в парке. Он плачет, озирается, зовёт её. И ему очень страшно. Но тогда был счастливый конец, мама нашлась. Здесь же я смотрел на белое лицо, с приоткрытым ртом, впалыми щеками. Седые волосы распластаны по подушке. Катетеры и патрубки больше не имеют смысла. Она ушла безвозвратно.