Хотя, когда во второй раз я, в компании Вадима, выгребалась из раздевалки растрепанная, будто уже упала с лошади — и напоролась на своего тренера, неловко все-таки было. Чуть-чуточку.

Самое любимое из моих новых “обязанностей” — встречать Хозяина с работы. Каждый день. Я жульничаю, регулярно сбегаю с тренировок пораньше, лишь бы успеть домой вперед него, и за это он один раз меня отшлепал. Да-да, именно так, положил животом себе на колени, содрал с меня джинсы и на практике доказал, что одну большую взрослую кобылу можно выдрать одними только руками до того, чтобы она умоляла о пощаде.

Боже, эти его руки… Мне иногда кажется, что ими он может все. И все это у него получается восхитительно. Ну, а иначе почему ту самую единственную лайтовую порку я до сих пор вспоминаю, и внизу моего живота скручивается колючий как ветви ежевики, и сладкий как ежевичное же вино, смерч. Увы, Вадим так сделал один только раз. На самом деле ему нравится, что я так стараюсь, чтобы успеть домой до него возвращения.

Домой.

Да — домой!

Я привыкаю к этой мысли слишком быстро. Я ужасаюсь этому на самом деле. Правда, чего хорошего, когда ты так прикипаешь к чужому месту?

А я прикипаю. С каждым днем все сильнее.

Привыкаю возиться с учебными работами в уголке кабинета Вадима. Тем более что рабочий уголок для меня там возникает буквально на второй вечер после того, как я заявилась на территорию Вадима со своим ноутбуком.

Привыкаю к шестиугольной плитке в ванной рядом с его спальной, я привыкаю что минимум утром одного из двух дней я упираюсь в эту плитку ладонями и лбом, и захлебываюсь от восторженного ора. Ей богу, у меня есть одна вполне конкретная плитка, чтобы охлаждать пылающую голову. И если в восемь тридцать утра мой лоб прижат к ней — ей богу, день пройдет восхитительно.

Привыкаю к тому что его будильник всегда срабатывает в семь сорок пять, а в семь тридцать можно вскочить, чтобы пробраться на кухню, и переругиваясь с добродушной поварихой сварить для Вадима кофе. Не велики мои кулинарные подвиги, конечно, но… Но приятно заниматься такой ерундой, приятно притаскивать чашку кофе к его постели, оставлять её на тумбочке, а самой нырять под одеяло, и прикидываться спящей.

Вадим делает вид, что мне верит. И сам делает вид, что спит, хотя я точно знаю — просыпается именно тогда, когда я вылезаю из кровати.

Иногда мне кажется, что я сошла с ума. Потому что серьезно, кажется, я согласна на любой его каприз. Лишь бы он не отводил от меня взгляд, потому что когда он на меня не смотрит я ощущаю себя двухмерной, плоской, нераскрашенной мультяшкой на белом листе бумаги. Без него я — палка-палка-огуречик, а с ним…

С ним я сейчас.

— Ты ж моя сладкая…

Его голос — это альтернатива предварительным ласкам. Он может сказать “на колени”, я послушаюсь, и трусы будут насквозь сырые. Просто потому, что это говорит именно Вадим..

Каждый раз с ним — это картина. Яркая, подробная, живая картина состоящая из множества штрихов. На сегодняшнем этюде — влажная от моей убойной течки простыня. Сегодня Хозяин превзошел сам себя, сегодня я чувствую себя сгорающей жар-птицей, но поделом мне, это за то что я вчера в беготне упустила его звонок и не ответила. Вымаливала ночью оргазм часа полтора, не меньше.

Ноги согнуты в коленях, разведены в стороны.

Что тут необычного? Ну, может быть только веревка на моем теле? Честно говоря, я к ней уже привыкла, без неё уже как-то не комфортно.

Шесть витков притягивают лодыжки к бедрам, а к лодыжкам прикручены запястья. Четыре витка на груди, и я только очень относительно представляю себе тот узор узлов, который сегодня вычерчивает на моем теле веревка.

За эти две недели в его доме с ним я привыкла к тому, что сегодня никогда не будет так как вчера. Вадим может связать меня, завязать мне в глаза и оставить одну на постели на целый час, будет просто стоять надо мной и смотреть, ожидая пока я совершенно потеряюсь в его отсутствии, пока я начну его звать, и вот тогда-то он придет, и обрушится на меня со всей своей беспощадностью.

Жестоко ли это? Ну может. В тот миг, когда ты связанная лежишь на прохладном шелке, когда лишена возможности видеть и весь твой мир составляет только слух и осязание, когда ты задыхаешься от желания ощутить уже наконец кому принадлежишь, чувствовать себя без него, без его рук, без его тела действительно одиноко и страшно. Но тем безумней миг, когда твоего измученного одиночеством тела касаются его пальцы. Тем он бесценней.

— Ну что, трахнуть тебя, зайчонок?

— Да-да, пожалуйста, Хозяин, и поглубже…