— Бери сразу телефон в зубы, — скомандовал Гаранин. — Я подниму тебя, на сколько смогу, а потом ты аккуратно вскарабкаешься по стене, а я буду страховать. Станешь мне на плечи, одной рукой схватишься за флагшток или за подоконник, понял?

— Конечно, — махнул рукой мальчик, и Арсений заметил у него на руке витой веревочный браслет. Старый, потрепанный, с навешанными миниатюрными болидами.

— Откуда он у тебя? — осведомился Гаранин угрюмо. — Интересная вещица.

— Это папин, — пробурчал Эжен, глотая слезы. — Я ношу его не снимая. Нашел в папиных вещах уже после автокатастрофы. Привесил его любимые болиды.

— Это паракорд, малыш, — улыбнулся Арсений. — Твой папа нам сейчас и поможет.

— Что? — насторожилась Света. — При чем тут Люсьен? Зачем ты расстраиваешь ребенка?

— Милая, — аккуратно заметил Арсений, понимая, что нужно подробно объяснять.

«А то спал на могилке невинно убиенного папаши, теперь предложу распустить амулетик от погибшего мужа. Самодур и валенок», — хмыкнул про себя Арсений, а вслух принялся обстоятельно излагать:

— У Женьки на руке браслет выживания, милая. Специальным образом сплетенная веревка. И сама веревка не простая. Это паракорд. Из него делают стропы парашюта. Он выдерживает вес нескольких человек. Поэтому им пользуются десантники и даже космонавты. Такой браслет, судя по плетению, расплетается за пять секунд, а потом минут за десять собирается обратно. Давайте попробуем?

— Я бы ни за что не догадался, — печально улыбнулся мальчик. — И если бы не вы, нас бы тут не нашли… — Он, сжав губы, снял с руки браслет и протянул высокому здоровому мужчине, в которого влюбилась его мать. Несмотря на боль утраты и тоску по отцу, Арсений ему понравился.

«Пусть уж лучше маман за него замуж выйдет, чем за этого придурка Ги!»

— Глупости, — отмахнулся Арсений, привычным движением распутывая концы шнура. — Эта веревка только с виду тонкая, а на самом деле двести пятьдесят килограммов выдерживает, — продолжал он болтать. Но сразу заметил, как посерьезнела и осунулась Света.

— Что случилось, милая? — участливо осведомился он, боясь до дрожи в коленях, что ей сейчас станет плохо.

— Ничего, — поморщилась она. — Думаю.

Гаранин не стал любопытствовать о ходе мыслей прекрасной Ланы де Анвиль, в которую по мановению волшебной палочки внезапно превратилась его Света. Сейчас главное-выбраться из этого

подземелья.

— А другой ход тут есть? — на всякий случай поинтересовался он, указывая на темный проем в стене, куда не хотелось даже подходить.

— Там старая часть мавзолея, — вздохнув, сообщила Света. — Два этажа. Один — как этот, надземный, а второй находится ниже. Там похоронен первый де Анвиль, незаконнорожденный потомок Карла Великого.

— М-м-м, — протянул удивившись Арсений. — А сколько же всего веков этой избушке?

— Конкретно эту, — улыбнулась Света, — возвели в пятнадцатом веке. Но на ее месте стояла церковь. В ней и были захоронены первые де Анвили. Вот на ее фундаменте и поставили усыпальницу. Внизу каменные стены в несколько метров толщиной. Никаких тайных ходов в этом подземелье нет.

— Очуметь, — хмыкнул Гаранин, — тогда мой план самый жизнеспособный.

Он повернулся к Свете и внимательно заглянул ей в лицо.

— Мы тут уже час сидим, странно, что вас не хватились.

— Мама со всеми поругалась, — доложил Эжен.

— И мы собирались уезжать в Гралье, — оповестила Олеська.

— Они могут подумать, что я уехала не попрощавшись, — всхлипнула Света.

— Так увидят, что машина на месте или вертолет, на чем ты тут передвигаешься, и начнут искать, — успокоил Сеня.

— Это замок, Джин. Огромное хозяйство. Мама точно не пойдет в гараж смотреть, на месте ли машина, Витька еле ходит, а Арман занят в лаборатории. А больше тревогу поднять некому.

— Лаборант хренов, — скривился Арсений. — Даже не думал, что он что-то своими руками делает.

— Руками и мозгами, — гордо вскинулась Света. — Многие разработки «Анвильформасьон» проходят при его личном участии…

— Ладно, — перебил Сеня, — шнур я распустил, пора за дело приниматься. Потом расскажешь мне историю об Армане де Анвиле, пароходе и человеке.

— Джин, — устало отмахнулась Света и, перевернув стоявшее в отдалении пластмассовое ведро, уселась на него верхом. Прижав к себе Олеську, задумалась.

С самого отъезда из Гречишкино ее снедали обида и злость. Она обижалась на Гаранина, что он выставил ее охотницей за его состоянием, злилась на себя, что не рассказала о себе правду. Но его слова о ее алчности не дали такой возможности. Душа изнутри защелкнулась и не желала открываться. Ей казалось, что стоит подождать совсем чуть-чуть, и воспоминания о Сене постепенно иссякнут. Как испаряется вода в чашке, стоит забыть о ней на несколько дней. Света старалась не думать о Джине, его выходках, но память услужливо подсовывала картинки. Вот они катаются с горы около Курыгино, а вот занимаются любовью в душевой. И если от первых воспоминаний на душе становилось тепло и радостно, то от любой мысли о комнате с походным душем, тянуло низ живота и щемило сердце. Невозможно поверить, что мужчина, рычащий ее имя в состоянии, близком к помешательству, не испытывал к ней никаких чувств. Да и в равнодушии не удалось бы упрекнуть человека, обнимающего ее все ночи напролет и шептавшего на ухо всякие глупости. Так не бывает…