«Наверняка, собственность де Анвилей», — хмыкнул он про себя, понимая, что, скорее всего, поездка окажется безрезультатной. Красавица Лана де Анвиль не снизойдет до разговора с простым парнем Сеней. Пройдет мимо, будто никогда и не знала. Никогда не стонала в его объятиях, не кричала в голос, когда он размеренно двигался внутри нее. И не его ребенок растет сейчас в ней. И есть ли он? Сохранила ли она? Или прервала беременность?

— Смотрите, смотрите, — охнули сестры, а вслед за ними и отец с мачехой.

Арсений, отбросив прочь грустные мысли, глянул вперед в лобовое стекло и обомлел. Лимузин летел к арке в средневековой стене, служившей когда-то укреплением. Он даже успел заметить узкие каменные бойницы и зубцы башен. А когда автомобиль пронесся по мосту, мелькнул глубокий замковый ров, засаженный изумрудной травкой. Снова начались виноградники. А потом издалека открылся вид на шато де Анвиль. Сразу бросились в глаза высокие башни замка, на протяжении столетий свидетельствующие о его неприступности. Только два ряда окон на крыше, прозванные французами «сидячими собаками», оживляли мрачное строение. Машина, плавно проехав вдоль здания, остановилась у широкой мраморной лестницы, заставленной по бокам кадками с цветущими растениями, рядом с которыми примостились высокие вазы с лилиями. Бал Лилий, вашу мать!

Пока гости выходили из лимузина и озирались по сторонам, краем глаза замечая идеальные узоры клумб, невысокие деревца, а за ними полоску моря, распахнулась дверь. На крыльцо — если широкую террасу повернулся бы язык так назвать — в инвалидном кресле, оснащенном мотором и пультом управления, выкатился Виктор Николаевич Пахомов и приветственно замахал гостям. Тотчас вслед за ним из дома степенно выплыла рыженькая девочка с тонкой диадемой в волосах и в голубом платье в пол.

— Вот, знакомьтесь, — радостно пролаял Пахомов. — Мой старший спиногрыз…

— Папа! — возмутилась девочка, ровесница его сестер или чуть помладше.

— Прошу прощения, — довольно хмыкнул Витька, будто бы специально дразня девчонку. — Моя старшая дочь Таисия. Есть еще трое мелких. Но их пока на балы не пускают.

— Очень приятно, — ответили Гаранины чуть ли не хором. А Катя с Машей во все глаза рассматривали новую знакомую.

— Пойдемте со мной, — предложила Таечка. — Молодежь веселится отдельно от стариков, — проворковала она, хитро косясь на отца.

Сестер просить дважды не пришлось.

— Прям союз рыжих, — усмехнулся вслед Пахомов и деловито обратился к гостям: — Пойдем, с хозяевами познакомлю. — И махнул рукой в сторону дубовой двери, откуда появился сам.

— Я смотрю, вы не восстановились после травмы? — заботливо поинтересовался Арсений у Пахомова.

— Хожу потихоньку, — поморщился Виктор Николаевич. — Но на балу хромать не хочу. А так везде подъехать можно и наливают без очереди.

— А Света уже здесь? — замирая в душе, поинтересовался Арсений. — Нам бы с ней поговорить.

— Да, — скривился Пахомов. — Где-то в зале. Сейчас аукцион начнется.

Оказавшись внутри, Арсений обомлел лишь на минуту от деревянных сводов, уходящих ввысь, старинных гобеленов и похожей на райский сад люстры.

— У нас на Рублевке есть дома побогаче, — пробурчал чуть слышно Космонавт в поддержку сына. — Не дрейфь, Сеня. Не смотри на всю эту мишуру. Ищи свою девочку.

— Я только за этим сюда и явился, — рыкнул Сеня. — Сейчас пойду, осмотрюсь.

Но сразу не получилось. Пришлось раскланиваться с де Анвилями, холодными и напыщенными. И если сам хозяин дома источал аристократическое высокомерие и надменность, то его жена держалась холодно и отстраненно. Даже слова по-русски не произнесла.

Арсению с тоской подумалось, что это и есть родители его любимой женщины.

«Армен, твою мать! Света так звала этого чванливого аристократа. А мне показалось, что ее мать выскочила замуж за удачливого торговца фруктами, прибывшего в Кемерово с югов. Армен, твою мать! Стоят обакак неживые и губы в улыбке слегка растягивают. А мамаша, как рыба замороженная! Трудно поверить, что именно эта женщина родила и воспитала такого доброго и светлого человека, как моя лялька. Что же я ее отпустил? С другой стороны, и так понятно, что, не поссорься мы в Гречишкино, все равно пришлось бы расстаться», — мысленно хмыкнул Арсений, одним движением снимая с подноса бокал с красным вином.

«Настоящее бордо, мать вашу!» — снова ругнулся он, делая глоток, и даже забыл проглотить. Так и замер с бокалом, заметив Свету. Она стояла около пестрого стенда и позировала нескольким фотографам. Если верить бейджам на их куртках, то из самых известных мировых агентств. Гаранин стал за фотокорами и довольно наблюдал, как она профессионально позирует. Повернулась боком, потом стала прямо, отставив ножку чуть в сторону. Чуть наклонила голову, так что заполыхали всеми цветами радуги камни в короне. И платье, белое в пол, шло Светке удивительным образом. А еще дурацкая мантия на одно плечо. Улыбаясь, он рассматривал ее. И это зрелище, увлекательное и неповторимое, казалось самым волшебным и завораживающим. Он бы мог так всю жизнь простоять. И ничего не имел против, чтобы любоваться этой женщиной каждый следующий день своей никчемной жизни. Наконец она заметила его и, повернув голову к фотографам, улыбнувшись предупредила: