– Нет, нет, – решительно отказался Созыка, тряся головой. – Что ты! Как можно? Ты мастер! Можешь бросить нас, на гору переехать, на дочке князя жениться.

– Нет, у вас останусь, – ответил Лавр, прикидывая, что надо себе отдельную избу ставить.

– Ты ещё не всё знаешь! – продолжал язвить Бурец. – Теперь при дворе Вятко заведено, что боевые ножи испытывают, бросая в столб при мастере. Если нож неправильно устроен, не летит, куда надо Вятко-князь накажет тебя.

Лавр засмеялся, вынул из-за гашника [7] нож. Огляделся: невдалеке были ворота знакомого ему бортника, прозвищем Бичелок, с крепкими столбами по бокам.

Лавр крикнул стоящим там:

– Робята, отойдите-ка в сторону! – и, метнув нож, всадил его в столб.

Сказал Бурецу поучительно:

– У меня ножи отцентрованы на ять, – и тут же, сообразив, что Бурец его не поймёт, пояснил: – Правильные ножи у меня, благодарение Стрибогу.

От тех, кто стоял у ворот и восторгался броском Великана, отделился дед Угрюм. Попробовал вытащить нож из столба. Не осилил. Лавр сам подошёл, выдернул нож, приобнял деда за плечи, провёл к столу.

Заговорили про дом Буреца. Он был, как понял Лавр, не личный, а служебный.

– Забирайте его, – сказал Бурец. – У меня есть старая избушка у вала. А к зиме уйду к сыну на Клязьму. Раз уж тут я больше никому не нужен.

Из его блеклых глаз вытекла слеза и затерялась в суровых морщинах…

Осень. Крестьяне закончили сев озимых на старых полях, и вот уже месяц готовят новые, на следующий год. Часть леса – по границам участков – повалили, чтобы при дальнейшем пале не случилось бы лесного пожара. Стволы освободили от верхушек и ветвей, перетащили в городище на строительные и отопительные нужды; у остальных деревьев ободрали кору и подрезали их, чтобы сохли: на следующий год их сожгут, разложив вокруг пней – чтобы и те тоже сгорели – и посеют рожь или просо.

Ещё в июле молодёжь отправилась на родовые пепелища – палища [8] , где их деды, а то и прадеды впервые жгли лес ради посева сельхозкультур. Молодые в память о тех днях и тех родственниках жгли костры и веселились, показывая родовым духам, что они любят их и ценят – в надежде, что те поддержат их усилия по выращиванию урожая в следующем году, когда придут сюда крестьяне с кресалами, и взовьётся огонь. [9]

Сгорят трава и ветки, а в остывшую золу они вновь кинут семя…

За прошедшие годы на полях, в силу природных законов, повырастали почти исключительно берёзы, на радость кузнецам. Древесный уголь из дуба или берёзы – лучший для железоделания. Вот поэтому в дни рубки деревьев мастер Великан целыми днями торчал в лесу, ругался с теми, кто норовил утащить лесину себе домой на дрова.

– Хворост бери, загребущие твои руки, – говорил такому Лавр. – Или ёлку. Тебе-то всё равно, чем избу топить, – втолковывал он, – а нам жар нужен. Ты попробуй-ка получить сталь, когда в костре еловые шишки.

Тут же рядом с заготовителями дров ругался мастер Аника, отбиравший лес для строительства и изготовления мебели.

– Куда дуб тащишь! – кричал он. – Берёзу бери! Она мне не нужна, гниёт быстро. А сосну или дуб не трогай!

– Слушай, Аника, – рычал Лавр. – Я не беру твой дуб, хоть он мне и люб. А ты не подталкивай людей, чтобы брали мою берёзу.

В общем, при распределении ресурса личный интерес совершенно явно вступал в противоречие с общественным.

Не доверяя никому, Лавр сам таскал стволы к углежогам, и поглядеть, как Великан с треском прёт сквозь лес громадное древо, сбегались дети со всех окрестных вёсок. Некоторые висели на стволе у него за спиной, а он и не видел.

И в эти же дни во всех домах бабы одно солили-квасили, другое мололи, третье заливали мёдами или ссыпали в мешки. Они развешивали по стенам связки лука и чеснока; заделывали в кадках щели воском; растаскивали по сусекам, чуланам и ледникам то, чем их семьи будут питаться долгими зимними месяцами, до нового урожая.

Как-то раз Лавр, закончив дела, брёл по посёлку.

– Э-гей, Великан! – окликнул его от своего дома бортник Бичелок. – Зайди-ка, медовухи моей отведай. Тёмную сготовил, и светлую, на травах и цветах.

– Мёд откуда? – спросил Лавр. – Ты обещал того, что со Швицева врага.

– Да, да! Потому и зову! Я там три пуда мёда взял!

– Эх, уговорил. Неси.

Бичелок скрылся во дворе, а Лавр присел на лавку возле его женщин. Бабка Бичелока по отцу, его мать и жена сновали по двору. Все они, как и баба Нюра в его квартире на Чистых прудах, были ведуньями. Вся округа ходила к ним, когда заболевал кто из родственников. Все травились от их щедрот, получая отвары и настои, мази и порошки.