— Последний шанс, Аристова. Слышишь? Последний. Варя — моя дочь?

— Варя — моя дочь.

Продолжает упрямиться. Сипит чуть громче ультразвука и дрожит так сильно, что дергает и меня. Размазывает. Прибивает. Но я пру к своей цели, словно одержимый, потому что слечу с катушек, если не докопаюсь до правды.

Сейчас или никогда.

— Суд. Экспертиза. Анализ ДНК на установление отцовства. Определение графика встреч с ребенком. Что дальше?

— Ты этого не сделаешь…

— Еще как сделаю, Аристова.

Припечатываю жестко и круто разворачиваюсь, не в состоянии смотреть на ее побелевшие губы. Вместе с ней распарываю грудь и себе, не знаю, кому причиняю большую боль и криво ухмыляюсь, визуализируя грядущее длинное разбирательство, которое обязательно похоронит последнее светлое между нами.

Или не похоронит…

С гулким всхлипом Лиля отталкивается от асфальта, отбивает нервное стаккато каблуками и вскоре утыкается носом между моих лопаток, смыкая руки вокруг талии. Трясется, как осиновый лист на промозглом ветру, и выдает виновато и суматошно.

— Да, Варя — твоя дочь. И ей всего четыре, Игнат. Давай обойдемся без судов и экспертиз. Давай будем действовать постепенно? Я вас познакомлю, не буду препятствовать встречам, прогулкам…

Аристова еще что-то частит, но я ни хрена больше не разбираю. В этот момент на меня падает ядерная бомба, в ребра врезается убийственная ударная волна, огненный шар сжирает органы вместе с кожными покровами.

Почему так… невыносимо?

Лиля

Я знала, что рано или поздно это должно случиться.

Была на тысячу и один процент уверена, что судьба когда-нибудь обязательно столкнет нас с Крестовским лбами, вытряхнет надежно спрятанные скелеты из моего шкафа и заставит вертеться, словно ужа на сковородке.

Правда, к этому моменту я рассчитывала обзавестись несокрушимой броней, обрасти прочным панцирем и научиться запирать ненужные эмоции на замок.

Вместо этого я стою, уткнувшись лбом в спину превратившегося в камень мужчины, хлюпаю носом и глотаю текущие по щекам жгучие слезы. Разлетаюсь на мириады взволнованных атомов, захлебываюсь терпким мускусным запахом и с титаническими усилиями выталкиваю из себя жалкую просьбу.

— Пожалуйста, Игнат…

Сиплю, словно простуженная, и чувствую, как под онемевшими пальцами напрягаются мышцы чужого стального пресса. Крестовский сбрасывает с себя мои руки, падающие безвольными плетьми, разворачивается на сто восемьдесят градусов и нависает надо мной, подобно громадной скале.

Со свистом выпускает воздух из ноздрей и спрашивает обманчиво мягко. Так, что у меня волосы на коже встают дыбом.

— Пожалуйста? Пожалуйста, Лиля?

Спародировав мою жалкую мольбу, он наклоняется еще ниже, ловит меня двумя пальцами за подбородок, не позволяя спрятать глаза, и буквально препарирует полным клокочущей злости взглядом, вряд ли осознавая, что давит так сильно, что завтра от его прикосновений, скорее всего, проявятся синяки.

— Четыре года! Четыре, мать его, гребанных года я не знал, что у меня есть ребенок! Пять лет я верил в то, что ты сделала тогда аборт! Спать не мог нормально, жрал через раз!

От колких фраз, врезающихся в солнечное сплетение, я цепенею. Крест же разгоняется в считанные секунды, срывается на оглушительный крик, раздает такой диапазон отчаяния, что меня скручивает пополам и едва не начинает тошнить.

— Четыре года МОЯ дочь называла отцом другого человека! Четыре года какой-то мужик читал МОЕЙ дочери сказки, катал ее у себя на шее, мазал зеленкой ей ссадины! Ты лишила меня возможности увидеть ее первые шаги, услышать ее первые слова, а теперь считаешь, что банальное «пожалуйста» спасет ситуацию?!

— Игнат, я тебя прошу…

Я знаю, что в полосующих душу на мелкие окровавленные кусочки фразах Крестовского, есть много правды. Знаю, но все равно надеюсь выторговать убогое подобие перемирия, даже если мне придется унижаться, ползая перед ним на коленях.

— Даже не смей!

— Подумай о Варе. Что будет с ней, если мы развяжем эту бесполезную войну? Будем таскаться по судам, рыться в грязном белье, спонсировать адвокатов? Победителей не будет. Пострадают все и, в первую очередь, наша с тобой дочь.