Выпаливаю это все на одном дыхании, как будто от скорости моей речи зависит решение Игната, и по старой привычке, въевшейся в кожу, накрываю его пальцы своими. Инициирую робкий физический контакт, когда-то даривший успокоение, и забываю вентилировать легкие кислородом.

Приклеиваюсь к клочку асфальта. Дрожу. Смиренно жду не подлежащего обжалованию приговора и не могу вообразить, что, если Крестовский забьет на здравое зерно и вопреки всему захочет моей крови.

— Это тебе стоило подумать о Варином благополучии раньше. Теперь все будет на моих условиях.

Оценив мое полувменяемое состояние, Крест хищно ухмыляется и шагает еще ближе, опутывая аурой власти мою волю. Подавляет. Подчиняет. Играючи подминает под себя.

Мысли путаются. Зрение расфокусируется. Язык прилипает к нёбу.

— Встречаться будем там, где я скажу. Времени проводить будем столько, сколько я скажу. Уяснила?

— Угу.

Киваю медленно и понимаю, что окончательно и бесповоротно проигрываю. У меня в рукаве ни единого козыря, ничего, что я бы могла противопоставить оппоненту, а те смехотворные шестерки, что у меня на руках, не перебьют туза Крестовского.

— И только попробуй выкинуть какой-нибудь фортель. Свалишь куда-нибудь вместе с Варей — я тебя из-под земли достану, приволоку за волосы обратно и больше не буду таким милосердным. Андерстенд?

— Ага.

Отрицание. Гнев. Торг. Депрессия. Смирение.

Каким-то чудом я промахиваю первые четыре стадии принятия неизбежного и слишком быстро даже для самой себе приступаю к осмыслению. Планета не сошла с орбиты, астероид не врезался в землю, глобальное потепление пока что не так катастрофично.

С остальным вполне можно сосуществовать, если держать в уме, что дома тебя ждет маленькое белокурое чудо. Ради которого можно и поступиться принципами, и прикусить язык, и осторожно сжать горячие пальцы Игната, захлебываясь едва различимым шепотом.

— Пообещай, что не причинишь Варе вреда…

— Не находишь, что ты не в той ситуации, чтобы диктовать условия?

— Игнат…

— Обещаю.

Отыскав что-то важное в глубине моего затравленного взгляда, сухо выцеживает Крестовский и уходит, не прощаясь. Ничего больше не говорит, не требует, не озвучивает дату следующего столкновения. Только слегка пошатывается из стороны в сторону, отчего у меня начинает странно щемить в груди.

И я срываюсь с места, как умалишенная, и бегу следом за ним, спотыкаясь в своих чудовищных босоножках. Потому что, несмотря на простирающиеся между нами застарелые обиды и пульсирующую боль, Игнат мне по-прежнему небезразличен. Потому что Москва — большая деревня, где слухи разносятся со скоростью ветра, и мне очень быстро стало известно, что после нашего с ним предыдущего скандала Крестовский вылетел с трассы и, по счастливой случайности, отделался легким испугом и сотрясением мозга.

Не прощу себе, если он покалечится по моей вине.

— Возьми такси!

Кричу в широкую спину тормознувшего на миг мужчины, уничтожая голосовые связки, только в ответ получаю хлесткое, словно пощечина, «да пошла ты, Аристова». От которого я натыкаюсь на невидимую бетонную стену и, словно в замедленной съемке, наблюдаю за тем, как Игнат выскальзывает за калитку и скрывается внутри агрессивного черного внедорожника.

А потом разражается спрогнозированная метеорологами гроза. Косые молнии разрезают хмурое небо, оглушительно грохочет гром, мощные струи воды обрушиваются на скамейки, на детские горки, на асфальт и мне на голову. Крупные капли стекают по лицу, размазывая макияж и превращая меня в панду, перемешиваются с проливающимися слезами, стремительно пропитывают влагой сарафан.

И, как ни странно, вымывают образовавшийся под сердцем комок напряжения.

Так что домой я возвращаюсь в относительном порядке, забираюсь в горячий душ и долго тру кожу мочалкой, старательно блокируя все мысли. Закутываюсь в теплый халат до самых пяток, высушиваю волосы и ложусь в Вариной спальне, прислушиваясь к тихому сопению дочери.

Долго ворочаюсь, перемалывая впившиеся в подкорку слова, сплю от силы пару часов и, естественно, не обретаю за ночь ни гармонии, ни равновесия. Отвечаю на все Варварины «почему» невпопад, сыплю в свой кофе соль вместо сахара и без сожалений выливаю в раковину получившуюся бурду.

«Четыре года моя дочь называла отцом другого человека…».

Прокручиваю на репите слишком осязаемое отчаяние Игната, бездумно натягивая на свое тело черный топ на бретельках и светло-голубые драные джинсы.

«Четыре года какой-то мужик читал моей дочери сказки…».

Повторяю приглушенно, закручивая на затылке небрежный пучок, и мажу по губам бежевой помадой, чтобы не было так заметно, как сильно я их искусала. После томительной пробки вплываю, наконец, в офис выжатая, словно лимон, и стараюсь минимизировать возможные контакты с внешним миром.