— Пожалуйста, не смей говорить такое.

— Это правда.

— Нет, это не так. Мы же друзья. Ты сказал, что я твой лучший друг, помнишь? Ты можешь любить меня, но не быть влю... — Я закрыла рот и бросила на него раздраженный взгляд.

— Я могу, и так оно и есть. Когда любишь кого-то, делаешь все, что нужно, чтобы защитить, не так ли? — Он наклонил голову, чтобы убедиться, что мы встретимся взглядами.

Все, что я могла делать, это смотреть на него и задыхаться.

Немец кивнул, его большие руки разминали мои.

— Предполагается, что ты скажешь: «О да».

Я чувствовала, как дрожит моя нижняя губа, когда большими пальцами он поглаживал нежную часть моего локтя.

— Ты бредишь.

— Нет. — Култи наклонил голову, глядя глаза в глаза, как и тогда, когда я очнулась от сотрясения. — Пойми, я буду ждать тебя столько, сколько потребуется, но надеюсь, ты не попросишь меня ждать дольше конца этого сезона.

Чувство паники заставило мое горло сжаться. Все это было слишком много.

— У меня есть выбор. Я не знаю…

— Ты знаешь, Сал. Вот почему мы ссоримся и миримся. Почему мы всегда будем ссориться и мириться. Ты же сама сказала мне, что ругаешься с теми, кого любишь больше всего, помнишь? Мы с тобой все время ссоримся, понимаешь?

Он убрал свои большие руки от моих бедер, и, прежде чем я успела подумать, что будет дальше, обхватил мои щеки. Затем слегка наклонил мою голову, и за долю секунды мы оказались лицом к лицу, его дыхание коснулось моего лица. Эти удивительные карие глаза были ближе, чем когда-либо.

Потом он поцеловал меня. Неожиданно, ни с того ни с сего, внезапно, как сердечный приступ.

Мечта подростка Сал и мечта двадцати семилетней Сал слились воедино.

Рейнер Култи, мой Немец, мой Пумперникель, прижался губами к моим. Те же самые губы, которые я целовала минимум пятьдесят раз на плакатах, которые когда-то висели у меня на стене. Его рот был теплым и целомудренным, он прижимался губами, целуя, один, два, три, четыре раза. Он поцеловал меня в один уголок рта, потом в другой.

Пресвятая Богородица, я была просто помешана на этих поцелуях в уголки губ.

Я чуть приоткрыла рот и поцеловала его в ответ. Наши поцелуи были скорее с открытыми губами, чем с сжатыми. Пять, шесть, семь, восемь раз он позволил мне прижаться губами к его губам. Он позволил мне ответить на его поцелуй. Девять, десять, одиннадцать раз, прямо под его губами, на подбородке, который зарос щетиной.

Его дыхание вырывалось из груди, когда он отстранился, закрыв глаза и плотно сжав губы.

Мое сердце стучало, стучало и стучало. Не думая об этом, я положила руку ему на грудь и пощупала. Я чувствовала яростную пульсацию под всеми этими мышцами и костями, точно такую же, как и у меня. Возбужденный, мчащийся, бегущий, пытающийся выиграть, как всегда.

Я любила этого мужчину.

Конечно, это делало меня идиоткой, и любовь к нему не обязательно что-то значила, особенно потому, что теперь я не была уверена, что Култи не принимает наркотики, но…

К черту все. Жизнь — это риск. Ты пытаешься брать от нее то, что хочешь, чтобы не иметь сожалений в старости. Иногда ты выигрываешь, а иногда проигрываешь, как бы я это ни ненавидела.

Он впился большими пальцами в мягкое место между моей челюстью и ушами, оставляя еще один сладкий простой поцелуй на моей щеке, который я чувствовала под кожей.

— Еще две игры.

Еще две игры.

Эти слова заставили меня отпрянуть. Что я делаю? Какого черта я делаю на гребаной парковке «Пайперс»?

К счастью, в этот момент он решил отстраниться. Его губы порозовели, глаза остекленели. Его ноздри раздулись, когда он пристально посмотрел на меня.

— Поехали, хорошо? С каждым днем это становится все труднее.

Я кивнула, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение. Возьми себя в руки.

Мы сели в машину, и я потерла лицо руками, прежде чем завести мотор.

Сосредоточиться. Мне нужно сосредоточиться.

В тот вечер, когда мы собирались отправиться на поле перед началом полуфинальной игры, я услышала, как в раздевалке одна из девушек спросила:

— А где тренер Култи?

— Понятия не имею, — ответил ей кто-то.