С другой стороны, никто не проводил со мной столько времени, как он.

— Позвони, если передумаешь, и тебя нужно будет подвезти, — сказал он, останавливая свой большой грузовик.

Я приготовилась открыть дверь, но задержалась, и, повернувшись к нему лицом, сказала:

— Я так и сделаю, но нет ничего страшного в том, чтобы вызвать такси. Я знаю, что тебе нужно быть у следующего клиента.

Мужчина, который в детстве засовывал мне слюнявый палец в ухо, просто кивнул, и у меня все внутри разорвалось. Я не знала, что ему сказать. Из моего рта не могло вырваться ничего, от чего ему стало бы легче. Поэтому я приберегла свои слова и вместо этого потянулась, чтобы похлопать его по колену.

— Я люблю тебя, чувак. Спасибо, что подвез.

Он тяжело вздохнул и похлопал меня по руке.

— В любое время, Саламандра. Удачи.

Эти его короткие фразы вызывали у меня чувство вины. Глупости. Я кивнула и в двадцатый раз напомнила себе, что поступаю правильно, пытаясь найти другую команду. Кроме того, где гарантии, что кто-то действительно согласится и подпишет со мной контракт? Я разговаривала по телефону с тремя командами, и все разговоры казались довольно позитивными.

За исключением вопроса: «Почему вы хотите покинуть Лигу?».

Любой пиар-менеджер захотел бы убить меня, когда я сказала генеральному директору правду. Возможно, ложь была бы более разумной идеей, но я не могла этого сделать. Я отвечала правдиво.

— Я отдала Лиге последние четыре года. Я не хочу играть там, где меня критикуют за то, что не имеет значения на поле. Все, чего я хочу, — играть. Я хочу выиграть кубок.

Они либо возьмут меня, либо нет, но, по крайней мере, я пойду куда-нибудь из-за своих собственных заслуг.

Удивительно, но никто из них не спрашивал о моей дружбе с Култи.

Я надеялась, что все получится. Я очень надеялась, что все получится, но поскольку через три дня «Пайперс» выйдут в полуфинал, я знала, что должна играть лучше, чем когда-либо.

Единственное, что меня удерживало, — это разрешение врача и тренера команды.

Доктор дал разрешение сегодня днем. Я была здорова, в полном порядке. Не было ни одной причины, почему они не позволили бы мне тренироваться или играть. Вот почему три дня спустя я так и не поняла, что, черт возьми, произошло.

Я поняла, что что-то не так, когда заметила, что Гарднер избегает зрительного контакта со мной во время тренировки перед игрой в полуфинале, но я не была точно уверена в этом, пока он не начал обсуждать стратегию, которую хотел использовать против «Эрроуз».

— Мы собираемся внести несколько изменений в основном составе на эту игру…

В моей голове будто раздался визг шин.

Я, блядь, знала это. Я всем своим существом знала, что он сейчас скажет. Мой взгляд метнулся к Немцу, который был занят тем, что смотрел через плечо Гарднера, морщинка пролегла между его бровями.

Он начал перечислять имена игроков, которые войдут в состав: Дженни, Харлоу, Грейс, еще одно, и еще, и еще. Все это были имена, которые мне не принадлежали.

Недоверие заставило мое лицо покраснеть, когда единственным «изменением» в списке оказалось мое отсутствующее имя, замененное той же самой девушкой, которая всегда соревновалась со мной, когда мы бегали спринты.

— Нет никаких причин, по которым мы не можем выиграть эту игру, — сказал Гарднер уверенным голосом, пока я стояла там, униженная и почти готовая совершить убийство.

Пока он стоял, бормоча ободряющие слова, я пыталась убедить себя, что не должна принимать это на свой счет. Не то чтобы он ненавидел меня и не хотел, чтобы я играла. Мне было не все равно, что думает обо мне Гарднер. Он всегда был не просто тренером, он был моим другом.

Господи Иисусе, мне хотелось закричать.

Кто-нибудь мог бы сказать, что он не взял меня в основной состав, потому что я не тренировалась в течение двух недель, не играла последние две игры и «Пайперс» выиграли их без меня. Но я не могла. Я не могла, потому что знала, что это решение было принято кем-то другим.

«Я в норме. Я в полном порядке», — напомнила я себе. То, что я не в основном, еще не означало, что я не смогу играть.

Да, я не могла в это поверить, как ни старалась. Это был долбаный полуфинал, и я не играла.

Носки Большой Девочки надеты.

Это не конец света. Это не конец света.

Я судорожно вздохнула, когда Гарднер закончил свою речь. Из-за его плеча на меня смотрел Култи. Его лицо ничего не выражало, за исключением того, как внезапно выпятилась челюсть. Я знала, что он пытался передать одним этим взглядом.