В порядке. Я понятия не имела, что, черт возьми, мы будем делать, но продолжала идти к кабинету Кордеро. Его секретарь сидела за столом. Она выглядела как образцовая пожилая секретарь, аккуратная, седые волосы коротко подстрижены, свитер на пуговицах поверх рубашки с воротником. Она создавала достоверное впечатление, что она хороший и добрый человек.

Она не была хорошим человеком, по крайней мере, никогда не была добра ко мне.

— Здравствуйте, миссис Брокавски. Я хотела бы поговорить с мистером Кордеро, пожалуйста. — Убейте их добротой, верно?

Грубая старая летучая мышь отвела взгляд от своего компьютера, оценивая меня с головы до ног и не найдя меня важной персоной, ответила:

— Для этого тебе надо записаться на прием.

Кто-то пропускал все любезности. Ладно.

— Не могла бы я поговорить с ним минут пять? Вот и все. Это очень важно, — подчеркнула я, пока врала будто оглохшей секретарше, которая отвернулась, чтобы снова сосредоточиться на экране компьютера.

— Я уже объяснила, что тебе нужно записаться на прием. У него есть место в понедельник в одиннадцать, — заявила она.

— Я не могу поговорить с ним сегодня?

Дама закатила глаза и не стала сдерживаться.

— Нет.

Очевидно, она не собиралась помогать мне.

— Все равно спасибо, — сказала я, прежде чем повернуться. И направилась в ту сторону, откуда пришла, намереваясь найти Немца и дать ему понять, что именно он должен заставить бешеного барсука впустить нас. Еще до того, как я покинула поле ее зрения, Култи, нахмурившись, уже шел ко мне.

— Она не пускает меня к нему, — объяснила я.

Он моргнул, затем схватил меня за руку, ладонь к ладони, и пошел со мной обратно к столу секретаря. Култи не ходил вокруг да около.

— Мне нужно поговорить с Кордеро. Сейчас.

Ее тонкие седые брови приподнялись, и она посмотрела, кто говорит. Все ее лицо изменилось, когда она увидела Немца.

— Мистер Култи, вам действительно нужно записаться на прием...

— Мне нужно увидеть его сейчас, — оборвал он ее.

Взгляд старой летучей мыши метнулся ко мне, и я увидела морщинки на ее носу. Точнее, многочисленные морщинки на носу.

— Позвольте мне узнать у него.

Ровно через пятнадцать секунд древний опекун мистера Кордеро стояла в дверном проеме, держа дверь широко открытой и жестом приглашая нас войти.

— Он примет вас сейчас.

Когда мы вошли, генеральный директор «Пайперс» сидел за своим столом, Култи шел впереди меня, все еще держа меня за руку. Я знала, как это будет выглядеть, и не находила в себе сил беспокоиться еще и об этом. Даже немного. Немец занял место подальше от двери. Я встала по другую сторону, наблюдая за Кордеро, который выглядел совершенно невозмутимым.

— Чем я могу вам помочь? — с отвращением спросил мужчина.

— Я подпишу контракт еще на год, если вы позволите ей сыграть следующие две игры, — сказал Култи прямо.

Я повернула голову и уставилась на него. Что?

Видимо, не только меня удивили его слова. Глаза Кордеро округлились.

— Вы сделаете это?

— При двух условиях. Во-первых, вы позволите ей играть в основном составе, — спокойно заявил Немец.

Самый старый человек в комнате, казалось, думал об этом почти ошеломленно.

— И это ваши условия?

— Первое.

Култи не хотел браться за эту работу. Он мне так и сказал. Что, черт возьми, он делает?

— Рей, — прошептала я.

Немец повернулся, чтобы бросить на меня еще один взгляд, который напомнил мне, что я обещала ему доверять.

Черт возьми.

— Да или нет? — спросил он у Кордеро.

— Я... — Он запнулся. — Я не могу держать вас обоих на поле одновременно. Были жалобы и от других игроков…

Король поднял руку, бросив на меня многозначительный долгий взгляд, значение которого я не понимала, пока он не закончил говорить.

— Я не буду присутствовать на обеих играх, — предложил он, наблюдая за мной.

На этот краткий миг время остановилось.

Кордеро понятия не имел, что только что вырвалось у Култи. Он слышал слова, но не понимал их смысла. Я слышала слова и понимала, но… но…

— Нет, — ответила я.

Он ни разу не прервал зрительный контакт со мной, желая, чтобы я действительно поняла, что он имел в виду, что он хотел, чтобы я поняла.

— Да.

— Рей. Ты не понимаешь, что делаешь.