Шрифт:
– Кайза... А ты тоже можешь видеть наперед?
– Могу иногда.
– И про меня?
– А что тебе знать надо?
Я словно ступила ногой в кипяток.
– Вереск...
Шаман мотнул головой, как будто отогнал стаю мошек или воду стряхнул с десятка тонких черных кос.
– О нем ничего не скажу.
Так я и знала.
Призрак
0
Весна приходит в степь с белыми, как стада овец, облаками.
Эти облака, пышные и округлые, плывут по синему небу медленно, почти незаметно. Долго можно на них любоваться. И хотя снег еще лежит в глубоких оврагах и на вершинах далеких гор, хотя ветра еще холодны, а земля спит крепким сном, птицы вдруг начинают петь иначе, и солнце с каждым днем встает все раньше и раньше.
В такую пору, Любимая, уж нет мочи сидеть в тесном темном жилище, хочется выйти на свежий воздух, вдохнуть его полной грудью, закричать так, чтобы слышно было по ту сторону степи. Хочется взлететь в седло и мчаться вперед, пьянея от радости, забывая себя от восторга.
Ах, как жалела я в тот год, что нет у меня такого коня – быстрого, легкого, подобного ветру! Ведь не станешь же седлать гнедых, которые хоть и умницы, но научены только в упряжи ходить... Ощущала я себя безногой и убогой, а изменить ничего не могла. Не было у меня ни мужа, ни отца, ни брата, чтобы сделали такой подарок, а сама я много ли могла выручить за свои деревяшки?
Но весной всякая грусть – недолгая. Стоит шагнуть за порог тэна, и солнце умывает с головы до ног своими золотыми лучами. Пусть греют они мало, а радости приносят много. Я смиряла свою гордыню, брала кобылку Шиа, и, усадив на нее сына, ехала с ним к ручью или до ближайшего холма. Рад смотрел на все огромными своими синими глазами, прекрасными как весеннее небо, яркими, как сапфиры в королевской короне, и тянулся руками то к облакам, то к воде, то к пролетающей мимо пичуге. Рядом с ним я и сама словно впервые видела бескрайнюю красоту степи, осознавала всю огромность мира. Когда я пускала кобылу в галоп, Рад смеялся... Он еще не знал настоящего страха, не ведал настоящей боли, он доверял лошади также, как моим рукам. И мы неслись через степь вдвоем, а навстречу нам стелились сухие травы – золотые от солнца, как волосы того, кто подарил мне сына.
Любовь к этому мальчику день ото дня становилась во мне все сильней и сильней, прибывая, как прибывает дневной свет по весне.
«Демоны с тобой, Лиан Даэл! – думала я, целуя вихрастую макушку, которая пахла молоком и медом. – И боги с тобой! Рад того стоил...»
1
Дело близилось к весеннему солнцевороту, когда в наше становище явились сваты. Молоды, яркоглазые, как тот, что послал их. Без капли смущения шагнули эти двое на порог хозяйского тэна, отвесили шаману поклон и поднесли дары, какие подносят отцу невесты.
Кайза встретил их насмешливым взглядом, не тронул ни одного свертка.
– Не указ я той, о которой вы пришли просить, – сказал он, щуря веселые глаза. – Сама пускай решает.
Как назло, в то утро я была там и выскочить вовремя не успела. А потому тоже усмехнулась и сказала без кротости и радушия:
– Что же ваш друг сам не явился? Забоялся шаманского гнева?
Нахмурились парни, видать не ждали такой дерзости.
– Наге – лучший воин рода, ничего он не боится, – ответил тот, что был постарше. – Лучший воин и лучший жених. Дары его – доказательство тому. Разверни их, дану. Сама увидишь, какой достойный муж тебе достанется.
Я посмотрела на свертки. Что бы в них ни было, трогать это я не хотела.
– Уходите, – только и сказала. – Другую пусть ищет.
Подхватила Рада и сама вышла вон.
Наге... Вот значит, как его звали.
Что дальше было, только догадывалась. Но уехали эти двое не сразу, а когда тронулись в обратный путь, сумы на их седлах были пусты.
Долго сидела я в своем тэне, обхватив голову. Рад ползал у очага и играл угольями, радуясь, что мать в кои-то веке ему не мешает. Красные сполохи ярко озаряли маленькое лицо. А я словно и не видела шалостей сына... Ну угли, ну и пускай. Что такого-то? Он же колдун, сын колдуна... Пусть себе играет. Обжечься не обожжется, а жилье спалить не успеет.
Далеко унеслись мои мысли от маленького сына и этого очага. Я вспоминала жаркие объятия парня с черными косами у висков. Хорошо мне с ним было... Сладко и весело. И хотелось снова забыться в сильных уверенных руках, снова почувствовать себя маленькой девочкой, защищенной и любимой.
Он так походил на моего первого. На Ирхэ...
...У того красавчика еще не было воинских кос, когда его старший брат привез меня, зареванную соплячку, к себе в становище. В тот год мне сравнялось двенадцать – уже не девочка, еще не девушка, ни туда, ни сюда. Тощая кошка с острыми когтями, глубоко запрятанными в подушечках лап. Не смела я тогда показывать свой характер, потому что была в этой новой жизни никем. Сиротой без дома и без голоса. Что во мне Ирхэ разглядел? Впрочем, ему самому-то было лишь чуть больше пятнадцати. Старший брат обходился с ним строго, но, когда настало время для посвящения в воины, сам наточил остро свой кинжал и обрил им младшего, оставив только две длинные пряди у висков. После того Ирхэ решил, что никто ему взрослому, больше не указ, и уехал из дому, прихватив с собой меня. Вернее, я сама за ним увязалась. Больно уж не хотелось мне жить по законам степных женщин, учиться прясть да ходить за чужими голозадыми младенцами.
Хорошо нам было вдвоем. Вольно и легко. Ничего мы не боялись, ибо как малые дети не знали ни настоящего страха, ни настоящей боли, хотя и были к тому моменту уже изрядно проверены жизнью на прочность. Тогда я еще не понимала, что настоящая боль – вся впереди.
Поначалу без матери мне было худо, но Ирхэ быстро меня утешил. Стоило только нам сбежать из становища, как он назвал меня своей и лишил того куска плоти, которым прикрыта невинность.
В первый раз было больно. Так больно, что я прокусила ему плечо до крови и несколько дней не подпускала к себе. Когда подпустила, он доказал мне, что можно и иначе – ласково, бережно. От него я и научилась наслаждаться своим телом. Научилась радоваться тому, что приносит лишь страдание и печаль большинству женщин за пределами степи.