Я не вижу выражения его лица, но он порывисто встаёт, оставив бокал, и хватается за пульт, словно идущие в беззвуке новости значат для него очень многое.

— К утру понедельника будет осуществлён окончательный подсчёт голосов и станет ясен новый состав сенаторов штата Нью-Йорк, однако уже сейчас можно сказать, что Джонатан Райли имеет наибольшие шансы переизбраться вновь. После скоропостижной смерти Эдварда Ричардса, который был главной кандидатурой на пост сенатора в этом году, именно Райли занял место фаворита среди избирателей… — равномерный тембр ведущей почему-то слишком долбит по перепонкам в зыбкой тишине, окутавшей квартиру.

Я оставляю стакан и документы на столешнице, обхожу барную стойку и, обхватив себя за плечи, встаю рядом с безмолвным Рамиресом, внимательно слушающим известие. Заглянув в его лицо, замечаю то, что вводит меня в ступор: черты ужесточаются, заостряются, демонстрируют злость, и на фотографию Райли Альваро смотрит с уничтожающей неприязнью.

После смерти папы я даже не вспоминала о предстоящих выборах и теперь, крайне заинтригованная реакцией своего начальника, задаюсь вопросом: а ему что с этого?..

— Знаком с Райли?

— К сожалению, — цедит сквозь зубы Альваро, украдкой взглянув на меня и снова всматриваясь в экран. Правда, ведущая перешла уже к другим событиям, но в его взоре всё ещё полыхает сакральное пламя гнева.

— Хм… Судя по твоему лицу, вы точно не играете в гольф по воскресеньям, — я скрещиваю руки на груди в ожидании хоть каких-либо объяснений, но нет.

Он попросту отворачивается и делает шаг по направлению к коридору.

— Ты права, — на миг коснувшись пальцами лежащего конверта и оставив его на месте, Рамирес сухо бросает через плечо, словно и не было той иронии между нами: — Спасибо за гостеприимство, Джейн. Увидимся в понедельник.

Нет, так не может больше продолжаться! Вечные недомолвки и утаивание информации. Я чувствую, что просто обязана знать, почему так сильно новость об избрании Райли пошатнула покой и вполне нормальное настроение Рамиреса, если его вообще можно вписать в какие-то нормы.

Сколько можно не договаривать, чёрт возьми?

Сама не понимаю, как именно мозг посылает сигнал к пальцам, но я нетерпеливо хватаю Альваро за руку, заставляя повернуться обратно. Тактильный контакт с тёплой, немного шершавой, крепкой ладонью тут же выбивает меня из колеи, и я хочу отнять свою, но понимаю, что и она… попала в ответный захват.

— Почему из тебя всё нужно вытаскивать клешнями? — загораюсь я, глядя прямо в утаскивающую бездну карих глаз, неотрывно следящих за мной. Всё же резко вырываю ладонь, хранящую ощущение его кожи, и неосознанно топаю ногой: — Ты точно знаешь что-то, что может быть важно и для меня. Мой отец, теперь Райли, некий человек, с которым у тебя конфликт… Я устала от этих тайн. У тебя есть подозрения… Тогда говоришь А — говори и Б. В чём дело, Альваро?

Прерывисто дыша, словно прошла не одну милю с грузом на спине, я сверлю его взглядом и жду ответа, даже не заметив, как впервые обратилась к этому невыносимому упрямцу по имени.

Рамирес распрямляет плечи, хотя его осанке и так позавидует любой, и щурит глаза: воздух между нами накаляется, приобретает чёткий флёр опасности.

— Какая же ты порой настырная… — он морщится, как от зубной боли, и двигается ко мне, а я впервые не хочу убегать. — В твоей светлой голове ни разу не мелькала мысль, что если ты чего-то не знаешь, так нужно? Возможно, тебе вовсе и не нужно так много знать…

— Нет, не мелькала, — гордо вскидываю я подбородок, стараясь не дрожать из-за его нависшей фигуры. Дамбу прорывает, и мне уже в сотый раз нечего терять, поэтому я обрушиваю на Рамиреса очередной шквал: — Мне вообще начинает казаться, что за всем этим фарсом стоит не только долг отца. Что-то явно происходит. Что-то глобальное…

Голос стремительно садится, и в горле пересыхает. Его зрачки гипнотизируют, а я, увы, слишком ведомая в последнее время, поддаюсь их зову, как заблудший путник на сигнальный костёр.

— Почему ты на самом деле до сих вынуждаешь меня работать на тебя? — шепчу я в непозволительной близости, понимая, что дыхание касается сомкнутых губ Рамиреса.

— Потому что ты похожа на вазу с множеством трещин, Джейн, и мне интересно, когда ты разобьёшься окончательно.

Бархатный тон едва уловим и обволакивает слух патокой…

— Ну конечно… — кривлю я губы, закрывая веки, потому что больше не в силах выдерживать пронзающий взгляд, в котором стало слишком много того, чего я не понимаю. — Человеческие судьбы тебя мало волнуют… Ты просто ждёшь, когда я сломаюсь, хотя не понимаешь, не имеешь ни малейшего представления о том, через какой ад я прошла и прохожу.

Шёпота больше нет. Швыряю эту фразу мокрым полотенцем Рамиресу в лицо и хочу обойти его, чтобы демонстративно показать: «На выход!», пока смелость всё ещё клокочет в венах. И сначала даже не понимаю, почему не могу, ведь разум и обострённые чувства в тумане — моё запястье вдруг сжимают почти до боли. Альваро дёргает меня на себя, и талия начинает гореть под его ладонями — два быстрых шага, и дальше мою спину впечатывают в стену.