Я мысленно прощаюсь со своей жизнью, готовясь получить удар, который, поразительно, не следует.

Зато то, что происходит вместо него, моментально вышибает из меня весь воздух — не могу в это поверить…

Губы Альваро хищнически нападают на приоткрытые мои, сквозь которые рвётся тяжёлое от волнения и сказанного дыхание, и самое сумасшедшее во всём этом то, что я отвечаю на поцелуй сразу же, совершенно не думая, не брыкаясь, не отрицая.

Чёрт побери… Что же мы творим?

Тело не подчиняется рациональному «я», полностью уходя в самоволку: ладони сами тут же обхватывают сильную шею Альваро, чтобы быть ближе. Под пальцами чувствуются две его тонкие вены, вздыбившиеся от ярости даруемого поцелуя. В нём с этим сплетается и безумие, и непринятие, и кристально-чистое желание.

Я ведь должна его оттолкнуть. Должна же?

Но как марионетка нахожусь под полным контролем кукловода, с той лишь разницей, что делаю сейчас всё по своему велению.

Альваро захватывает зубами мою нижнюю губу, оттягивая, и тут же касается кончиком языка моего — нет…

Нет-нет-нет! Нельзя так сладко целоваться.

Движение, и мой язык ответно давит на его. В глотке гасится гулкий стон, услышав отголосок которого, Рамирес сильнее прижимается губами к моим, увеличивая скорость. Катастрофически не хватает кислорода, полностью сожжённого между нами, а в голове нет никаких дурацких сравнений с мужем, сожаления или же стыда. Лишь молочно-белая пустота, в которой алыми вспышками начинает возникать вожделение.

Но позже я буду благодарна Альваро, что мы не двинулись дальше — он так же первым прерывает остервенелый поцелуй, как и первым начал. Одна ладонь всё так же стискивает мой бок, а вторая взлетает к лицу — его пальцы впиваются в мои скулы, и я готова поспорить, что чувствую в них не только сносящую силу, но и ласку.

Губы не прикрываются из-за давления, и Альваро изучает на них каждую трещинку, словно хочет убедиться, что оставил максимально заметный след, который после увидит каждый.

Отпечаток.

Хозяйское клеймо…

— Человек сам создаёт свою судьбу, Джейн, — его дыхание медленно восстанавливается, как и утерянное в страсти самообладание. — И ты не поняла главного: когда это окончательно произойдёт, когда ты превратишься в сотни осколков, — именно я буду рядом.

Его руки неохотно покидают меня, и я мгновенно чувствую себя опустошенной. Благо ноги не подкашиваются, как у какой-нибудь школьницы, но вот голова кружится уже не столько от поцелуя, сколько от двусмысленности последних его слов.

В этом весь он — неоднозначный, с тысячей оттенков смысла в репликах и жестах.

— Этому не стоило случаться, — тихо молвит он, окончательно отойдя от меня на приличное расстояние, и застывает в центре комнаты.

На скулах Рамиреса двигаются желваки, словно он хочет сказать что-то ещё, чтобы добить меня, всё ещё прижатую уже собственной гравитацией и шоком к стене, окончательно. Но молчание спасает нас обоих, и он просто уходит, не прощаясь.

28 апреля 2015 года, Нью-Йорк

Единственная фотография, оставшаяся после смерти мужа, — та, на которой он обнимает меня на свадьбе. На снимке я, молодая, ужасно счастливая и влюблённая, смотрю Роджеру в глаза, а он отвечает мне искрящимся от смеха взглядом, обнимая одной ладонью за талию, а в другой держит бокал «Шардоне», которое так не любил, но согласился заказать на торжество.

Провожу ногтём по смятому изображению, ощущая слабое трепыхание той любви, которую когда-то считала настоящей и вечной, — сейчас она похожа на мёртвого зверька, что, казалось бы, дёрнулся, но лишь потому, что в него тыкнули палкой. Прагматизм мне присущ исключительно на работе, в личной же жизни я всегда слишком наивна, романтизируя всё; чересчур доверчива, искренне веря в то, что и меня непременно так же любят в ответ; и, конечно же, полностью отдающаяся чувству. Наверное, так есть и сейчас — после Роджера, правда, у меня не было возможности проверить.

И сейчас, глядя на него, запечатлённого в ту памятную дату, я всё ещё не чувствую внутри стыда за случившееся в субботу. Я не собираюсь искать мужу замену — ни сейчас, ни потом, ни когда-либо, давно поставив на личной жизни жирный чёрный крест, и в первую очередь, наверное, потому, что попросту больше не верю в любовь. И поцелуй с Альваро не должен был что-либо изменить, да и можно ли вообще полюбить такого человека?.. Абсурда больше быть не может.

Я думаю, это обволакивающе-тёплое чувство любви представлено внутри каждого из нас в виде некоего дерева, которое расцветает, стоит найти свою вторую половину. Но нюанс в том, что у кого-то бутоны могут распускаться множество раз в течение жизни, а у кого-то, как у меня, корни самого дерева загнивают сразу же и после первого.

Уверена, что оно, это чувство, мне более недоступно…

Роджер не хранил мне верность три последних года брака, как выяснилось после, — с непревзойдённым мастерством играя роль любящего, почти идеального мужа, но славно умудряясь размениваться на две постели. Так почему же я сейчас должна чтить его память и чувствовать угрызения совести, потому что ответила на тот поцелуй?.. И да. Я упустила момент, когда пропиталась таким цинизмом.

Всмотревшись в лицо покойного супруга совершенно равнодушным взглядом ещё раз, — таким же, каким одаривала и крышку опускаемого в землю гроба, в том числе потому что оставила слёзы и часть себя на могиле сына двумя днями ранее, — я откладываю фотографию в коробку с осколками прошлой жизни и встаю, чтобы собраться на работу.