— Тогда вам, наверное, скучно с нами, — спохватился Данилевский.

— Я бы с большим удовольствием побродила по окрестностям замка, — кивнула Оля.

— Тогда позволите быть вашим гидом? — глаза Давида блеснули, и Аверин подался вперед.

— Мы тоже…

— Вот и славно. А мы с Константином Марковичем пока воспользуемся вашей библиотекой, чтобы поработать, если вы не возражаете, — тяжелая рука Ямпольского потянула его обратно.

Аверин умолк и задышал, широко раздувая ноздри.

«А Данка права, есть в нем что-то от кобры».

«И как у тебя получается поворачивать так, что все происходит по-твоему?» — мысленно спрашивала Оля, блуждая по парку, раскинувшемуся вокруг замка.

Давид ехал рядом в своем инвалидном кресле, которое больше напоминало космический аппарат, разве что скафандра не хватало.

Он рассказывал о том, как его предкам достался замок, а она думала об Аверине. Давид несколько раз пытался вывести разговор на медицинскую тематику, и Оля давно догадалась, о чем он хочет поговорить.

Как бы она ни отказывалась, Аверин наверняка напел Данилевскому о том, какой волшебный доктор-хирург Ольга Михайловна Кетлер. И ей, чтобы выиграть время, надо не байки рассказывать, а изображать из себя великое медицинское светило.

— С тех пор, как я прикован к этому креслу, мои возможности несколько ограничены, — тем временем договорил Данилевский, и Ольга вернулась в реал.

— Как это произошло, Давид?

Ее собеседник сузил глаза, и его лицо мгновенно преобразилось. Из благожелательного и безмятежного сделалось злым и хищным, он весь словно закаменел. Но только на миг, затем черты лица расслабились, и только руки, сжимавшие подлокотники, чуть заметно подрагивали.

— Я увлекаюсь банджи-джампингом, у меня оборвался трос. Вы знаете, что такое банджи-джампинг, Оленька?

— Конечно. Константин Маркович большой поклонник этого вида… ммм… экстрима, — замешкалась она, подбирая подходящее слово.

— Вы сюда приехали с Ямпольским, Оля, — цепкий взгляд впился в лицо, — а Аверина упоминаете уже в пятый раз за последние, — он быстро глянул на часы, — сорок минут.

Ольга мысленно обругала себя за беспечность. Ну да, дедушка Фрейд, когда описывал явления парапраксиса*, безусловно имел в виду Олю с ее неуемными мыслями об Аверине.

— Мы дружим, — глядя на Давида честными глазами, без зазрения совести солгала она.

— Втроем?

— Да.

— И давно?

— Со школы. Вместе учились.

— Сколько вам лет, Оля? — в его голосе явно чудился смешок, но отступать было поздно.

— Тридцать. Почти…

Давид выразительно глянул из-под сведенных на переносице бровей, и она храбро выдержала взгляд.

— Как же вы могли вместе учиться в школе, если они минимум лет на пятнадцать старше вас?

Оля зарделась. И дернул же черт за язык…

— Костя на двенадцать, — поправила она и в последний момент нашлась. — Это была другая школа. Верховой езды, — сказала и выдохнула.

«Или жизни…»

— Лошади? — хмыкнул Давид, и Оля понадеялась, что это не о ее сердечных друзьях. — И вы успели так сблизиться?

— Конечно, я их просто обожаю. Обоих, — добавила поспешно.

— Значит, — оживился Давид, — они не ваша пара? Ни один, ни второй? Вы всего лишь друзья?

— Что вы, конечно же нет!

«Ну все. Аверин меня убьет. Или Ямпольский?..»

Она совсем упала духом, а Давид, напротив, с еще большим воодушевлением принялся водить ее вокруг замка.

Когда пришла пора возвращаться, они остановились на пологом склоне, покрытом травой, и у Ольги захватило дух от простиравшейся внизу красоты. Неожиданно Давид взял ее за руку.

— Оля, — сделал глубокий вдох и продолжил, — Оленька! Я поражен вашей красотой и вашей непринужденностью. Мне давно не было так просто и легко, в вашем присутствии хочется жить. Скажите, — он подался вперед, — я могу надеяться, что вы станете моей гостьей без ваших… кхм… друзей?

— Вы хотите, чтобы я приехала к вам? — искренне изумилась Оля. — Одна? Но это невозможно, Давид, мы малознакомы, и вообще…

— А вы позовите Голубых. Скажите, я приглашаю.

Они оба замолчали на несколько секунд, глядя друг на друга. Первым не выдержал и зашелся от смеха Данилевский, следом рассмеялась Ольга.

— Я бы на месте Антона сменил фамилию, как только мне исполнилось восемнадцать, — сквозь слезы проговорил Давид.

— Я сменила имя, — призналась Оля, — родители назвали меня Ольгертой.