За молебен Четвертому Система и впрямь неплохо отсыпала. Не успел он порадоваться этому обстоятельству, как местные монахи повели его к настоятелю.

Глава монастыря и впрямь оказался чрезвычайно древним старичком, в котором непонятно за что душа держалась. Его даже водили под руки два дюжих монаха, а собеседника он, надо полагать, в упор не видел, так как смотрел исключительно в пол.

Головку игумен уже практически не держал.

Тем не менее говорил он вполне внятно и даже был способен поддерживать немудреную беседу:

— Паломники, значится… — прошамкал он, тряся головой. — А откуда?

— Из Владивостока.

(пауза)

— Он не слышит, громче — подсказал стоящий рядом келарь.

— ИЗ ВЛАДИВОСТОКА!

— А… Знаю. — дедушка обозначил покачивание головы. — Далеко. А куда?

— В Москву.

— Ась?

— В МОСКВУ!!!

— Ой, далеко. Не дойдете ж. — оптимистично завершил диалог настоятель, и на том общение бы и кончилось, но тут старичок решил все-таки посмотреть на визитера.

И застыл соляным столбом.

В смысле — совсем застыл, как статуя.

Четвертый мог бы подумать, что старичок уже того, дуба дал — но глазки, заблестевшие совсем по-молодому, выдавали аксакала. Наконец, он совладал с собой.

— Какая ряса… — не сказал, а скорее простонал он. — Это же модель FDJ-567Y! Причем коллекционный вариант!

И он завыл от восторга. Потом, как клещ, цапнул Четвертого за рукав, потер материал между пальцами, еще немножечко повыл и продолжил:

— Юноша, знали бы вы — сколько я в молодости сил положил на поиски этой модели! Сколько бабок в это дело влил, но они уже тогда были запредельной редкостью! Вы посмотрите, вы посмотрите на нее! Это универсал, носи хоть с первого уровня, а какой крой? Вы посмотрите на крой, на переход от плеч к рукавам! Ее не стыдно надеть любому хаю! Теперь такого уже не делают, потому что некому такое делать! Таких модельеров больше нет и скоро совсем не будет!

Он опять цапнул Четвертого за рукав, и начал заглядывать ему в глаза, как напрудивший лужу щенок, вымаливающий у хозяина прощение.

— Юноша. Юноша. Юноша, вам обязательно нужно посмотреть мою коллекцию. У меня более ста шестидесяти ряс. Вы скажете — это немного, а я отвечу — так это смотря какие рясы! Я слишком себя уважаю, чтобы тащить в коллекцию ширпотреб! У меня только редкие экземпляры, некоторые — просто уникальные. Ну, не такие, конечно, уникумы, как ваша — я отдаю себе отчет, я не сумасшедший, но есть вещи, за которые никому не стыдно. У меня есть две желтых RD-177-х, причем одна с отложным воротником! Это была пробная партия, не пошедшая в серию! Заметьте, я ничего не говорю за обмен, я честный коллекционер, и понимаю, что мне нечего вам предложить! Но, может, вы рассмотрите пул? Скажем, три-четыре по-настоящему уникальные вещи, включая синий «Марио» 777 серии, с багровой оторочкой!

Четвертый открыл было рот, но настоятель не дал ему ничего сказать:

— Подлинник! Подлинник! — кричал он, как будто его кастрировали. — Даже не сомневайтесь, я готов на любую экспертизу, даже у Френка Лысого, чтоб он сдох! У меня только подлинники, я не держу копии, я коллекционер, а не на помойке себя нашел! А? Синий «Марио три топора», два желтых RD-177-х и, скажем, винтажный R2D2 на 30 уровень? А? Как вам такой комплект?

Четвертый открыл было рот, но старичок, все прочитавший по глазам, вновь его упредил:

— Пять! Хорошо, пусть будет пять реликтов. Даю сверху SS-33 от самого Хьюго Фердинанда! Черную! Черную, не сомневайтесь, не темно-синюю! Если вам скажут, что их больше нет на Земле, что все ушли в Верхние Планы — плюньте в глаза! У меня есть. Я вам покажу. Ну? Берете?

И он посмотрел в глаза Четвертому взглядом человека, вербующегося на урановые рудники ради жизни своих малолетних детей.

— Я… Я не могу… — пролепетал Четвертый.

После этого старик тихо, по-стариковски заплакал.

— Да я все понимаю. — шмыгал носом он. — Простите меня, юноша. Это было какое-то помутнение сознания. Наваждение какое-то. Что же я такое вам наговорил? Это все пыль! Это кладбищенский тлен в сравнении с великолепием, надетым на вас! Вся моя коллекция не стоит одного рукава вашей рясы. Даже если я доложу к ней монастырь, вы мне, разумеется, откажете — и правильно сделаете, я бы тоже отказал.

Дальше он начал причитать что-то уже совсем неразборчивое, лишь иногда сбиваясь на словосочетания «отчего ты мне не встретилась» и «как боится седина моя твоего локона».

А в финале — рухнул перед Четвертым на колени.

— Мне нечего вам дать, юноша. — сказал он, заламывая руки. — Мне нечем прельстить вас, неведомый пришелец из мира моих вековых грез. Я могу только униженно молить. Вы молоды, я уже стар, у меня глаза на закат, а у вас — на рассвет. Я может быть, скоро таки умру. Сделайте мою смерть счастливой — подарите мне свидание с НЕЙ.

Он обнял ноги Четвертого и зарыдал:

— Только одну ночь! Только одну ночь с любимой! Дайте мне ее на ночь! Не за деньги, не за услуги — просто из сострадания с ближнему, к умирающему старику! Вы же монах, юноша, вы должны быть милосердны. Только одна ночь! Клянусь — я буду только смотреть на нее, ну может быть только иногда — гладить ее рукой. А утром я вам ее верну, и вы отправитесь дальше в свое обреченное паломничество. Уйдете навсегда. Как миг! Как сон!