Юра прошелся по кабинету, остановился у стола, возвышаясь над сидящей Юлей

— Я не занимаюсь самоедством. Всем известно, как я стала заведующей.

— Все знают, что ты достойна этого. Всем известно, сколько личного времени, сил ты тратишь на это отделение. Ты готова в буквальном смысле разбивать лбом чиновничьи преграды, когда речь идет о твоих пациентах или отделении — это известно всем далеко за пределами больницы, как и то, что ты квалифицированный специалист, грамотный, целеустремленный и талантливый. Ты заслужила это место.

— Каким местом, только… заслужила.

— Этим… — Юра легко провел по Юлиным вискам. — Этим… — Он поцеловал Юлю в лоб, легко забирая неуверенность, гнетущее чувство стыда. — Пупс, ты как никто заслуживаешь, подойди сюда. — Он указал на столешницу рядом с собой, отодвинулся, как бы пропуская, давая проход.

Так она и сделала, села на стол, чтобы позволить Юриным рукам командовать под её халатом. Гладить бедра с внутренней стороны, внешней, пробираться под трикотаж белья. Надавливать на известные ему точки, вынуждая понимать, что никто и никогда не сможет быть с Юлей вот так.

— Могут зайти. — Юля посмотрела через плечо Юры на прикрытую дверь.

— Значит, так тому и быть, — спокойно ответил Юра, словно отдавал их судьбу на волю случая.

Развел ей ноги, приподнял бедра, снимая с Юли белье, холод столешницы не остудил пыл. Юля слишком давно не была с Юрой, кажется, три вечности подряд. Приспустил брюки хирургического костюма с себя, тут же, не думая, не затягивая, резко вошел, успев лишь приглушить губами отчаянный женский стон.

Они двигались ритмично, синхронно, слаженно. Отпустили на волю неуверенность, ревность, сторонние связи, взаимные обиды. Делились любовью в чистом, концентрированном, незамутненном виде. Слизывали кончиком языка капельки пота, прикусывали почти до крови, стонали от наслаждения, позабыв, где находились здесь и сейчас.

— Прошу прощения, — раздался растерянный бубнеж от дверей.

Там в неуверенности топтался Владимир Викторович, отец Юлии. За выслугой лет больше не был заведующим отделением, вышел на почетный отдых, но охотно продолжал консультировать тут же в больнице, как пациентов, так и врачей.

— Не ожидал этого от тебя, Юля, — потом выговаривал отец дочери. — Он женатый человек!

— Ему и говори о его семье. Я не замужем! И выросла из твоих нотаций!

— Из некоторых вещей невозможно вырасти. Не вырастают из порядочности, чести и достоинства. Я не стану ничего говорить ему, потому что он не мой сын, его жена не моя дочь. Моя дочь — ты! И ты ведешь себя, как самая настоящая мерзавка, занимаясь этим… на рабочем месте, с женатым мужчиной. Этому нет, не может существовать оправданий.

— Но… — Что могла ответить Юля? Рассказать, что их связь длится девятый год, что она настолько долгая, что уже не вспомнить начала, и никто из них двоих не видит её конца. Замкнутый круг, из которого им не выбраться.

— Никаких но! Не думал, что доживу до подобного. Насколько ты низко пала, дочка. Любая физиологическая сторона отношений не стоит той грязи, в которой ты мараешь себя.

— Я люблю его.

— Тем более. — Отец посмотрел в глаза Юле. — Если любишь, почему позволяешь такому твориться? Зачем разрушаешь его жизнь? Он хороший семьянин, я знаю его жену. Ольга чудесная женщина, поверь, если ей станет известно о вашей связи, он не станет счастливей. Чтобы он не говорил тебе, сколько бы не длилась ваша связь, счастлив он с Ольгой и будет счастлив только с ней. Говорят, первая жена от бога. Ольга ему от бога, а не ты.

Через время Юля сидела в кабинете гинеколога, к Юре она не пошла, попросила другого провести осмотр. Она недоверчиво, в первобытном ужасе смотрела на результаты обследований.

— Мы можем сделать УЗИ.

— Нет. — Юля категорично покачала головой. Знала, что не сможет считать плодом существо внутри неё, если увидит своими глазами, послушает сердцебиение. Плод сразу станет ребенком. Её и Юры… Или Жени. Неважно!

— Я хочу сделать прерывание.

— Юлия Владимировна, подумайте, у вас прекрасный возраст, хорошее здоровье, как раз для второго ребенка.

— Пожалуйста, быстрей… — тихо-тихо, сглатывая тугой комок, пролепетала Юля.

— Приходи завтра к восьми утра. Не придешь, я пойму, хорошенечко подумай, Юля.

— Не говори никому.

— Не скажу, конечно, но …

Разве подобное скроешь в стенах, где сплетни жужжат, как осы, все знают про всех, а любое оперативное вмешательство требует участия коллег. Всё станет известно, но потом. Юлия не хотела искать другую больницу, других врачей, ей было необходимо решить проблему здесь и сейчас. А дальше… хоть трава не расти.

Она отключила мысли и сомнения, когда собиралась в больницу, на этот раз в качестве пациента. Дернула рубильник, вырубив эмоции до самого конца. Ничуть не сомневалась, что после обеда приедет домой. Сама, на своей машине. Прекрасной Мазде красного цвета.

Именно о машине думала Юлия, когда зашла в зал, именно о ней вспоминала, когда ловила ободряющий взгляд анестезиолога. Именно Мазда сбила её в полузабытьи, когда она бежала по больничным коридорам, которые ужасающе быстро сужались. С окрашенных стен стекала, пенясь, густая кровь, шлепала под ногами, которые скользили по бурой жиже. Юля падала, смотрела на свои окровавленные руки, захлебываясь в слезах, соленом привкусе на губах.