– Это правда?
– спросил я.

– Ну да, - раздражённо ответила Изабелла.
– Ну и что? Что тебе сделали эти почки?

– Ты сама говорила: почки важней самой обезьянки, - объяснил я.
– Зачем же было держать меня в обаянии?

– Ты сам обезьяна, - ответила она, - я это не тебе говорила. А ты повторяешь подслушанные чужие слова, смысла которых не понимаешь. Но это естественное следствие того замысла, по которому мальчик ночует в одной комнате с нами. Интересно, кстати, чей это замысел?

– Да, - подтвердил Ю.
– Тебе же про микробов никто не говорил? Значит, никто и не обманывал.

– А надо было сказать, - упёрся я, - в том-то, может, и всё дело.

– Вот результат твоих методов, - сказал отец, - гордись, филолог.

– Я ношу эти коробки, и должен был знать, что в них, - повторил я. Больше носить не буду.

– Теперь вы сами слышите, - сказала Валя, - каким может быть этот зверёк.

– Ты или заткнёшься, или уберёшься вон, - постановил отец.

– Я, не Валя?
– прошептал я в сторонку, и добавил погромче: - А десерт? У нас что на десерт?

– Почки, - огрызнулся отец.
– Сегодня ты без десерта, понял?

– Почки завтра на обед, - возразила Ба.
– С рисом.

– А он предпочитает битки по-столовски, - сказала мать.

– Язву заработает - назад в дом попросится, - пообещала Валя.
– Не бойтесь.

– В какой дом, в этот?
– воскликнул отец.
– Я скорей в сумасшедший попрошусь... А сюда проситься не заставите.

– Вот и он хочет, чтоб его попросили, - сказала Изабелла.
– Они с Валей родственники.

– А говорили - со мной, - сказал я.

– Кстати, Валя, - вдруг заговорил Ю, - может, вас устроит, если я попрошу вас остаться?

– Ты малость запоздал, - усмехнулся отец.
– Она уже осталась. Вместо неё выгнали моего сына.

– Кто выгнал-то?
– спросил я, удирая за дверь.

– Бунтовать? Вон!
– не менее запоздало выкрикнул отец.
– Проси, проси её, братец, это по тебе дело. Оно так и загорится в твоих умелых руках-языках.

– И сгорит!
– из-за двери крикнул я.

– Стыдись, - донеслось из столовой.

– To late, - пробежало вдогонку.

– Хорошо, Валя, давайте конкретно...

Я уже строил себе кулибку в кабинете Ди: утро вечера мудренее. Другие тоже в целом следовали этому правилу, самовар откипел своё, духи дома надорвали голо...

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

... са, эхо которых так свободно гуляет теперь в предзеркальи моего мозга, по устьям его извилистых канавок. Да, не чириканье колокольчика выступает там на первый план, а охрипший сорванный глас кладбищенского колокола, бу-бу, удары чугунной бабы в стены нашего дома, бум-бум: бунт. Словечко отца, выкинутое так, между прочим, выдало невзначай и его пророчью суть. Бунт вспыхнул благодаря, вроде бы, Вале, но счёт по справедливости, замаскированной под случайность, был предъявлен тому, кто был его безгласным подстрекателем: мне. После этого Вале уж никто не мог помешать...

Между тем, раньше, когда она действовала по собственной инициативе, такие попытки пресекались легко. Что же произошло с отработанной бдительностью стражей дома, не была ли обрезана и она, подобно... самсоновой бороде, в парикмахерской кварталом ниже по нашей улице - в "Образцовой парикмахерской"? Не лежат ли клочья этой бороды, атрибута мощи стражей, на цементном полу в мужском зале, где в тройных зеркалах отражается отныне и навеки бабья наружность Самсона, всеми международными организациями подтверждённая? Бум-бум, но и это - ещё только начало.

Вероятно, такого рода жалобы следовало направлять в адрес, всё-таки, не мой - а главного виновника перемен, верховного стража-духа Бориса. Что-то у них там сначала переменилось, в мире невидимом, представленном в мире вполне ощутимом вдруг скрипнувшим ночью боком пузатого шкафа, ненароком хлопнувшей ставней, ворчаньем труб в подполе или шорохами в чулане, а из палисадника запахами, перешёптываниями, промельками чего-то едва уловимого органами чувств. А потом уж и в мире материальном всё забунтовало, соответственно правилам этого мира - вполне уловимо: вместо фиалочьего духа тут действовали чугунными бабами.

Первым испытал мощь бабы дом доктора Щиголя, как известно. В томительном, преисполненном пауз, разговоре с родственниками столь неожиданно почившего близкого знакомого, Ба - представляя собой образцовый пример сдержанности и в трауре, никаких преувеличений, ни одного безвкусного акцента!
– сумела умолчать о том, что и в её доме, кажется, уже слышны удары беспощадного ядра. В стенах дома покойного зияла всем очевидная дыра, и тут ассоциации, оснащённые вполне в других случаях приличным словечком "кажется", были бы действительно - безвкусны. Домашние покойного Щиголя выглядели уныло, никто не пытался заткнуть своим телом пробитую в семье брешь: принять на себя главенство и, стало быть, преемственность в вопросах заботы о пропитании. Я видел в их лицах отчётливые приметы распада, будто и они начали умирать вслед за своим стариком: по обыкновению, по инерции обыкновения Ди и Ба взяли меня с собой, хотя повод для визита был не совсем обыкновенный. Щиголи расположились за овальным щиголевским столом, ничем не отличавшимся от нашего, вдова и дочь с мужем, дальше - Ди и Ба, чтобы поговорить о покойном.