– Мне было далеко до него, - зайцы на стёклах очков Ди сидели смирно, тоже приуныли.
– Он был необыкновенный специалист.

– Он был идиот, - басом возразила дочь Щиголя.
– Он так и не понял, что в наше время нельзя уже переходить улицу вот так, думая о своём.

– Он думал и об общественном, - возразил её муж.

– Ты-то чего лезешь?
– вскинулась дочь.
– Ты-то тут причём? Тебе не понять, что произошло: катастрофа. А произошла она потому, что он не думал о нас. Он думал только о своём, только о себе.

– Милая, - вмешалась Ба, - теперь вам нужно думать только об одном, о единстве. Ведь теперь всё ляжет на вашего мужа.

– Вот именно, - подтвердила дочь Щиголя, - и он ляжет. Вон, один уж лёг.

Доктор Щиголь лежал в это время в гробу, в своей клинике, выставленный на всеобщее обозрение. С ним прощались коллеги и пациенты.

– Твой отец был замечательный человек, - сказал Ди.

– Был, - повторила вдова и заплакала.

Меня и внучку Щиголя, Лену, точнее - Лёку, отправили в спальню, нам ещё рано было сидеть за таким столом. У Лёки был там свой уголок, как и у меня в спальне Ю и Изабеллы, но с куда большим шиком устроенный: туда вместился кукольный столик, шкафик и посуда. Смерть деда не нарушила порядка в этом углу жизни. Лёка сразу же рассадила с десяток своих кукол, труппу лилипутиков, которой самодержавно владела, вокруг столика и стала их кормить. Я пассивно участвовал в этом аттракционе, стоял рядом, как и было издавна заведено.

– А я знаю, - сказала она.

– Что?
– спросил я.

– Где дедушка.

– Все знают, в клинике, - пожал плечами я.

– Не-а!
– злорадно возразила она.
– В тюрьме. Мне мама сказала. То есть, она при мне говорила дедушке: катастрофы не избежать, ты всё равно в тюрьму сядешь, рано или поздно. А вчера я спросила, где дедушка, и она стала кричать, что я ничего не понимаю, потому что произошла катастрофа. А я понимаю, что дедушка сел в тюрьму, потому что помню, что она говорила про катастрофу.

– Дура, - сказал я.
– Ты хоть знаешь, что такое катастрофа?

– А ты?
– хихикнула она.

– Дура, - повторил я, наткнувшись на трудности в объяснении.

– Не-а, - повторила и она.
– Я знаю... Думаешь, я и про тебя не знаю?

– Что ты ещё знаешь?

– Что тебе Танька бантик привязывала! Она мне всё рассказала.

– Тоже дура, - объявил я, - нашла, кому рассказывать.

– Не нашла, - захихикала Лёка.
– Я ей куклу за это подарила.

– Продалась, значит, - заключил я.
– С вами всё понятно, все вы продажные твари.

– А я и тебе подарю, хочешь?
– не обиделась она.
– Мне не жалко.

– Мне, куклу! Вот уж дура, так дура, - я был сражён наповал предположением, что меня можно купить куклой. На моём языке завертелось признание... проклятые помидоры!... в том, какая сложная и интересная, взрослая жизнь у меня теперь - и я с трудом удержал его, применив усвоенные в иных мирах навыки: пару раз сглотнул слюну, проглотив вместе с нею в два приёма и опасное признание.

– Тогда я тебе бантик завяжу просто так, без куклы, - предложила Лёка. Давай?

– Ну, давай, - согласился я: что с нею, с такой настырной дурой, поделаешь.

Я расстегнул бриджи, надетые по случаю официального визита, и она повязала мне бантик. Было похоже, что ей уже приходилось это делать и раньше, она-то не наткнулась на трудности, и объяснения ей не понадобились. Не высказала она также и удивления по поводу разительного несходства своей анатомии с моей.

– А теперь что мне делать?
– спросил я.

– Стой на месте, - велела она.
– Ты теперь будешь мажордом.

– Минордом, - нашёл я, что пробурчать в ответ.

Но и столь грубая острота прошла мимо, её не учили музыке. Да и мне насладиться собственным остроумием не удалось: за моей спиной раздался хриплый писк. Я обернулся. Лёкина мать - дочь покойного Щиголя - это она была творцом писка, таков был праздничный фальцет её будничного баса. Лёка мгновенно сделала вид, что ровным счётом ничего не знает, ни о чём на свете. Я же поскорей отправил улику на её обычное место и стал застёгивать бриджи, вытаращив глаза и не отводя взгляда, несмотря на растущий в животе ужас, от багрового лица дочери Щиголя. Окончательное решение вопроса, кто на самом деле дура, а кто нет, следует предоставить стороннему наблюдателю.

Дочь Щиголя не дала мне закончить туалет, с рычанием схватила меня за плечо и потащила в столовую. Я предстал высокому взрослому суду в пусть неполной, но достаточно беззащитной наготе. От волнения я стал и косить намного больше, и всё глотал-глотал слюну, заранее сглатывая подступавшую тошноту и неизбежные обиды от наказания, предназначенные мне одному: о Лёке, конечно же, все забыли. Кроме собственной ловкости, её защищала и смерть деда. Было бы не очень прилично наказывать и без того наказанное самой жизнью, осиротевшее дитя.