– Что случилось?
– поинтересовалась Ба.

– Мы решали, - медленно, а потом постепенно раскручивая темп, захрипела дочь Щиголя, - мы-то думали, отчего дети так тихо сидят в спальне. Мы предполагали, что и они чувствуют трагедию семьи, что и они не остались равнодушными к катастрофе, постигшей... Когда мы тут, а они там... оказывается... они там показывают друг другу глупости!

– Мы ничего не делали!
– закричал я.
– Мы играли в куклы!

– Тогда зачем ты кричишь?
– спросил Ди.
– Успокойся.

– В куклы?
– рявкнула дочь Щиголя вернувшимся к ней чистым басом.
– Да, в куклы, но... в какие именно! А вот в какие.

Она мощно рванула мои не до конца ещё застёгнутые бриджи и, несмотря на моё сопротивление, двумя пальцами ловко ущемила упомянутую куклу. Я посмотрел вниз и обомлел, изворачиваться и дальше было бы полным идиотизмом: на кукле алел шёлковый бантик, в спешке уничтожения улик мною совершенно упущенный из виду. Последующая за этим пауза была преисполнена огромного значения, может быть, большего, нежели пауза после получения известия о смерти доктора Щиголя. Первым вышел из обморока Ди.

– Ну-ну...
– сказал он, и всё.

Но тут же все задвигались, зашуршали, муж дочери Щиголя попробовал хихикнуть, но сразу проглотил смешок: взгляд его жены заставил бы и мёртвого её отца проглотить что угодно, даже рыбий жир. Вдова Щиголя тихонько заплакала.

– Он воспользовался нашим горем, чтобы без помех поиграть своей любимой игрушкой, - продекламировала дочь Щиголя.
– Уверена, что и некоторые другие делают сейчас то же, и потому их здесь нет. Я всегда говорила: этот маленький... развратник уродился в своего отца.

– Ну-ну, - чуть погромче сказал Ди.

– Всё рушится, - плакала вдова, - всё течет и ничего не меняется.

– Ничего страшного, - бодро заявил муж дочери.
– У меня и не такое бывало.

– Воображаю, - отрезала дочь Щиголя.
– Ну, а вы что скажете, чего молчите? Что будем делать?

– Я?
– переспросила Ба, разглядывая свой перстенёк с белым профилем на нём.
– Я б сказала...

Она перевела взгляд на меня, чуть отсутствующий - и чуть скептичный.

– Я б сказала тебе, мой друг, что вот этого-то я от тебя никак не ожидала.

После чего она встала и - аудиенция была окончена.

– Ба, - спросил я по дороге домой, - а что сделал такого папа? Или, что он сейчас делает такого, что... Ну то, что дочь Щиголя про него сказала, и всегда говорила?

– Ты бы лучше попросил прощения, - заметил Ди.

– Конечно, - согласился я, - прости, Ба. А что такого сделал папа?

– Оставь Ба в покое, - посоветовал Ди.
– Может, дело в том, что твой отец делал вскрытие доктора Щиголя. А Щиголям это неприятно. Ты знаешь, что такое вскрытие?

– Я даже видел, - сказал я, - краешком глаза... Но зачем вскрытие, ведь и так известно, от чего умер доктор?

– В том-то и дело, - вздохнул Ди.
– Они вскрывать не хотели, но есть порядок, а твой отец - представитель порядка. И он прав, так положено.

– Положено, - вдруг заговорила Ба, - вот уж ересь... Дело вовсе не в его отце. Этим способом она хотела подчеркнуть, что мальчик весь в меня. То есть, что ты тут не причём. Обрати внимание, про отсутствие некоторых она помянула не только в прямом, а и в переносном смысле.

– Ну, знаешь!
– вскричал Ди.
– Откуда бы ей знать, что подчёркивать...

Но мы уже подошли к нашему дому и разговор прервался. Чуть позже я попытался возобновить его, но добился лишь того, что Ди ущемил двумя пальцами мою руку чуть повыше локтя - так вот где Ю почерпнул свои педагогические приёмы!
– и сказал:

– Скоси глаза вправо. Теперь влево. Пора опять подбирать тебе очки. Но скажи, пожалуйста, сколько листков папир-факса ты используешь в туалете?

– Три, - стал вспоминать я, - нет, четыре.

– А для нормальной гигиены нужно не меньше пяти, - твёрдо заявил Ди.
– Мне проверять твою честность?

– Нет, - ответил я, и прекратил свои попытки.

Удары чугунной бабы, проломившей стену дома Щиголя, отдавались уже и в нашем палисаднике. Что палисадник, сам Большой двор, как костюм, из которого выросли, стал трещать по швам. Впрочем, особого беспокойства во мне его предстоящее крушение не вызывало, этот двор я уже использовал только как проходной, как прикрытие моих побегов в третий мир. Да и что - двор, если весь город уже потрескивал: неприступные патриархальные кварталы Старой части лишались автономии гетто, через них прокладывались проспекты, которые должны были соединить их с Новой частью, слить обе части в единый аккорд, "согармоничный звучанию современного социалистического города", словами архитектора Кривобокова. Незыблемой оставалась лишь крепость Большого базара. Малый, например, тот был почти сметен наступающими новостройками, а на Большом и мощение площади почему-то приостановилось - не из-за находки ли, сделанной там?