— Одну вещь я понял о Джастине, — говорит Сет, которого я даже не сразу заметила. — Не смей говорить о его машине, тату или волосах. Он становится немного обидчивым.

Джастин корчит гримасу.

Смех Сета гремит по парикмахерской, когда Джастин скрещивает руки на груди.

— Видишь? — говорит он мне, кивая головой в его сторону. — Обиделся.

Я одариваю его заговорщической улыбкой.

— Постараюсь запомнить. Сколько я тебе должна?

Он фыркает и машет рукой в воздухе.

— Нисколько.

— Нет, Сет. Ты уверен?

— Конечно, — говорит он. — Просто пообещай, что больше никогда не подойдешь к тому чуваку с ножницами, хорошо?

Я смеюсь, но все равно обещаю. В конце концов, я настаиваю, чтобы мы купили Коди средство для волос, чтобы он мог уложить их так, как подсказал Сет. Он не дает мне ему заплатить, так что я убираю деньги обратно в кошелек.

Коди проверяет свое отражение в каждой отражающей поверхности, мимо которой мы проходим на обратном пути к машине, маленькая сумка с нашими покупками болтается у него под пальцами.

— Ребята, вы голодны? — спрашивает Джастин, придерживая для меня дверь, чтобы я могла пристегнуть Коди к креслу.

Я выпрямляюсь, и Джастин закрывает дверь.

— Тебе разве не нужно куда-то идти? Полдень воскресенья.

Он хмурится, между бровями появляется морщинка.

— Куда, например?

Я пожимаю плечами.

— Семейный обед, или церковь, или… я не знаю.

— Это просто пицца, Скарлет, — говорит он, открывая мне дверь. — Если бы мне нужно было быть в другом месте, я был бы там.

***

— Могу я задать тебе вопрос? — спрашиваю я, ковыряя в тарелке остатки пиццы.

Джастин медленно жует, и я вижу сомнение в его глазах. Но сегодня мне все равно. Если я иду сломя голову, то так тому и быть.

Он вытирает пальцы салфеткой и кивает.

— Сколько тебе лет?

— Это ты хотела спросить? — спрашивает он со смехом. — Мне двадцать восемь.

— Ты здесь вырос?

— Недалеко отсюда.

У меня в голове вертятся тысячи вопросов, один за другим, но он опережает меня.

— Когда у тебя день рождения?

— В сентябре. Мне будет двадцать четыре, — отвечаю я.

— А Коди?

— Через две недели ему исполнится пять.

— Какие планы?

— Ничего экстравагантного, — отвечаю я. — Он хочет торт с динозаврами, и я думаю, что у меня хватит денег, чтобы купить ему велосипед.

— Никаких родственников не будет? — спрашивает он, помешивая соломинку в содовой.

Моя нога касается бедра Джастина, когда я закидываю ее на другую.

— Нет. Как я уже сказала — здесь только мы.

Он хочет что-то сказать. Я знаю, что хочет. Он хочет что-то сказать, но не скажет.

— Просто спроси, — говорю я, толкая его бедро коленом.

Он колеблется еще немного, но потом напряжение покидает его мышцы, и он вздыхает, наклоняясь немного вперед, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать тепло его руки рядом со своей.

— Что случилось с отцом Коди?

— Он в тюрьме.

— Почему?

Я фыркаю.

— Наркотики, воровство, нападение с применением смертоносного оружия — и это еще не все.

Брови Джастина поднимаются.

— Коди его помнит?

— Не могу сказать точно. Он знает, что у него есть отец, но я не думаю, что он сможет опознать его.

— Ты не боишься, что он будет искать его, когда выйдет из тюрьмы?

Скомкав салфетку, я качаю головой.

— Сначала он должен найти нас. Так или иначе, он отказался от родительских прав, когда Коди было полтора года.

Я поражена, как легко говорить об этом. С Джастином, сидящим рядом со мной, есть отчетливое чужое чувство, как будто все это случилось с кем-то другим.

— Значит, нет… — глаза Джастина сужаются. — Как его зовут?

— Эрик.

— Ни братьев, ни сестер?

Я качаю головой.

— И никаких близких родственников.

Я поворачиваюсь и смотрю на Коди через окно кафе, провожая его взглядом, пока он в десятый раз съезжает с горки.

— Мой отец умер несколько лет назад, — я поворачиваюсь к Джастину. Жалости во взгляде, которую я ожидаю увидеть, нет. Но все равно я чувствую на себе тяжесть его взгляда. — Рак.

— А твоя мама?