Всe это было замечательно, но переслать полученный от Патриса файл в Центральный Департамент мешал смешанный с подозрением страх. Провал Игнасио не был случайностью, как и смерть еще нескольких агентов Инквизиции в течении последних двух лет. По мнению Себастьяна это означало одно — в их рядах завелась крыса. В списке было немало кастильских имен, а при уровне секретности в его конторе, выяснить, кто именно замешан, и какой пост этот предатель занимает, он не мог.

И не факт, что они вообще доберутся до Толедо. Время, когда Патрис окажется в руках тамплиеров, исчислялось часами. Патрис запоет очень скоро, и тогда срок, когда Серпентио доберется до Вирсавии, пойдет на дни. Решено, они поедут в Памплону. Там есть надежное убежище, туда он сможет вызвать Пако, его связного. Пако привезет оружие и заберет девушку. Дальше руки Себастьяна будут развязаны.

Убить Серпентио, уничтожить влияние ордена — вот две птицы, которых он мог сбить одним камнем. И этот камень лежал сейчас у него на ладони. Инквизитор погладил подушечкой большого пальца полученную от Патриса флешку и бережно убрал ее в потайной кармашек за поясом брюк. Ведьма внимательно, как кошка за мышью, следила за его движениями. Инквизитор улыбнулся ей уголками рта.

Главное, что теперь он мог сделать все сам, не выставляя Вирсавию в качестве приманки. Список поможет ему добраться до магистра ордена. Себастьян будет трясти им перед носом Серпентио, пока тот не решится выбраться из своей норы на свет Божий. И пусть еретик знает, что эта морковка отравлена, он все равно проглотит ее. потом файл будет отослан в Инквизицию.

тличный план.

— Значит, ты хочешь отомстить? — Спросила ведьма.

И он честно сказал:

— Да.

— Алехандро?

— Ему.

Что-то она слишком внимательно смотрела на то место, где была спрятана флешка. Пора было менять тему.

— А чего хочешь ты, Вирсавия? Когда все будет сказано и сделано, чего хочешь ты?

— Для себя? — Кажется, она немного растерялась.

— Только для себя.

Ей не понадобилось и минуты, чтобы ответить:

— Хочу спокойной мирной жизни. Хочу кружевные занавески на окнах, старый буфет на кухне, синюю дверь, медную ручку в виде львиной головы. И еще… - Мужчина затаил дыхание, но девушка помотала головой, словно прогоняя наваждение. — А чего хочешь ты?

Два месяца назад он сказал бы: «олову Серпентиo в красивой коробке». Но сейчас что-то изменилось. Теперь было неважно, похоронят ли Александра де Моле в лакированном кедровом гробу или в придорожной канаве. лавное, его больше не будет. Воздух станет немного чище, и Себаcтьян сможет вдохнуть его полной грудью.

Ведьма смотрела на него, не мигая, своими ясными чистыми глазами, зеленым и голубым. Невозможно было отвести от нее взгляд. Эта девушка была невинностью всей его жизни. Его искуплением, отпущением грехов. сли она сможет жить где-нибудь в маленьком домике среди виноградников или на опушке леса, без охраны, не ожидая опасности и не оглядываясь через плечо — значит, он выполнил свое предназначение. И будь, что будет.

— Чего хочешь ты, Себастьян? — Тихо повторила она.

— Того же самого. Ты получишь свои кружевные занавески, querida mia, обещаю.

Сможет ли он выпoлнить это обещание? Кто знает. Но он попытается. Он будет пытаться каждый день, всю свою жизнь, до последнего вздоха. Чтобы дать Вирсавии то, о чем она мечтала. Жизнь. Спокойную, мирную, красивую, как она сама.

Хватит обманывать себя, идиот, одернул себя инквизитор. Ты влюбился. Неважно, где и когда это произошло, обратной дороги нет. Но когда будут сказаны все слова, когда будет сделано все, что дОлжно, ты уйдешь, и оставишь эту девушку своей судьбе. Потому что сейчас, Вирсавия делает большую ошибку, принимая жажду жизни за любовь. Пoтому что ты нужен ей, чтобы выжить. Выжить, когда во сне приходят кошмары. Выжить, когда тот, кто хуже всякого кошмара, преследует ее наяву. И потому ты сделаешь все, чтобы спасти ее. Ничто другое, даже собственная жизнь, больше не имеет значения. С этой минуты все будет только для нее и ради нее.

А ему… ему ничего для себя больше не нужо.

Новый день омыл ведьму, как чистая вода. Не осталось ни следа вчерашней подавленности и усталости. Она немного опустила стекло и с наслаждением подставила лицо потоку теплого воздуха. Их машина осторожно продвигалась мимо потока пилигримов и цепочки велосипедистов. За окном проплыл указатель: «перевал Ронсеваль — 1 км».

— Ронсеваль, — мечтательно произнесла она. — В детстве я была влюблена в графа Роланда [43] .

— Я тоже, — признался Жорес.

— С чего бы? — Удивился Себастьян.

— Чувак, — куратор испустил восхищенный вздох. — Роланд был идеальным рыцарем. Честь превыше всего, преданность до смерти и все такое. Парень сумел умереть так, что о его смерти сочиняют легенды вот уже тринадцать веков. Только не говори, что не читал.

Конечно, Себастьян читал «Песнь о Роланде». И восхищался, да. А потом перестал.

— И что же такого замечательного в его смерти?

В голосе инквизитора поневоле прорывались ехидные нотки, и это жутко бесило Жореса.

— Он погиб в неравной битве с маврами, прикрывая арьегард армии Карла Великого.

— Ну, не с маврами, а с басками. Нашими с тобой предками, между прочим. И не арьегард он прирывал, а обоз с награбленным у мавров барахлом. И за это вот уже тpинадцать веков все олухи им восхищаются.

— Да пошел ты. — Другого аргумента у уратора не нашлось.

А Вирсавия задумалась: действительно, почему об Авиценне, Абеляре, Копернике, Галилее поэм не сложили, а о Роланде, корoле ртуре, Сиде Кампеадоре, Зигфриде — пожалуйста. Неужели все так мечтают стать героями? Героем быть страшно, это девуша знала точнo.