– Отдавать акции этим шакалам я не хочу, - размышлял вслух Тимофей Михайлович.
– Обманывать вдову покойного компаньона мне тоже противно. С другой стороны, раз уж они попали нам в руки - надо подумать, как распорядиться ими с умом. Чувствую своей этой самой, тут есть во что поиграть.

– Подумай, - согласился несколько уязвленный Иванин.
– Только чтоб не получилось так, что перед мертвым компаньоном у тебя больше обязательств, чем перед живым.

Дымшиц задумчиво взглянул на партнера.

– Не горячись, Костя. Я такой же бизнесмен, как и ты, и считаю ничуть не хуже тебя. Может, даже быстрее. Просто я не работал в комсомоле, так что с некоторыми напрягами этико-морального свойства давай считаться.

Иванин хмыкнул, давая понять, что извинения приняты, потом достал из кармана ключ и пошел к двери за буфетом, которую Дымшиц поначалу принял за дверь в кладовку.

– Я тут надыбал утром одну занятную вещь. Думаю, она поможет тебе в борьбе с напрягами.

Он открыл дверь, а ключ широким жестом передал Дымшицу.

В каморке двоим было не развернуться. Тимофей Михайлович застрял на пороге, а компаньон сел за пульт с четырьмя мониторами, который занимал практически всю каморку. Пощелкав тумблерами, Иванин обернулся, наслаждаясь реакцией Дымшица. На четырех полыхнувших голубым сиянием мониторах высветились: кабинет Дымшица; кабинет Иванина; менеджерская комната переговоров на втором этаже; вестибюль.

– У нашего Гены была мания величия, - весело подытожил Иванин.
– По-моему, он косил под дядюшку Джо. А теперь обрати внимание, Тимофей, какой тебе особый почет, - он защелкал тумблерами, и на всех четырех мониторах под разными ракурсами высветился кабинет Дымшица. Поплыл наезд на одном экране, потом на другом. Запросто считывались записи в настольном календаре. На другом экране из визитного кармана пиджака, висевшего на спинке кресла, выглядывала паркеровская ручка.

– Четыре камеры, Тима, четыре камеры!
– Иванин аж хрюкнул от восхищения. У всех по одной, а у тебя целых четыре! А ведь вы с Петровичем вась-вась, чуть ли не друганы!

Кровь бросилась Тимофею Михайловичу в голову, он скрипнул зубами и, не помня себя, побрел к дивану. На глаза попалась бутылка, он схватил, ополовинил ее одним зверским булькающим глотком и с размаху шваркнул о стену: резная бутыль ахнула, брызнула хрустальным дождем, колким бисером, Иванин выскочил из каморки и захрустел по нему, а на стене оплывала лихая коньячная звезда.

– Как я вас ненавижу, уроды!
– прорычал Дымшиц, заваливаясь на диван и хватаясь за голову.
– Ублюдки, комсомолисты, паскудные зализанные рожи! обмылки! обмылки!

– Я же не знал, Тима, я только сегодня обнаружил эту подлянку, клянусь! запаниковал Иванин.
– Мой кабинет тоже просматривался, а я там, между дрочим, не только делами занимался!..

Дымшиц захрипел, застонал, захохотал одновременно; потом, когда судорожный смех отпустил, опять схватился за голову.

– Гена Котов!..
– воскликнул он в изумлении.
– Гена Котов, жареный карась! Ты меня удивил, Гена Котов. Как же глубоко в вас сидит, - посочувствовал он, приглашая Иванина поудивляться вместе.
– Это, наверное, не болезнь, а такая порода. Результат скрещивания.

– Тим, я клянусь...

– Верю, верю...

Дымшица пробило на нервный, свистящий, почти старческий смех.

– А все-таки вы убогое племя, комсомолисты, - сказал он, откашлявшись и отсморкавшись.
– Такую страну ухитрились засрать, потом просрать, а знаешь почему? Потому что из всех дел больше всего любили вот это - подглядывать в щелочку.

Компаньон промолчал.

– Ладно, - подытожил Тимофей Михайлович.
– Убедил. За коньяк извини, но, как говорится, - у нас, у золотарей, свои подходцы к одеколонцу. Тебе, конечно, не доводилось в армии нужники разгребать? А у меня, Костя, за службу сорок пять суток губы и пять нужников. После этого кажется, что все на свете пропахло дерьмом, только одеколоном и выручались. Одеколон, если внутрь, он настырней любого дерьма.

– Это к чему?
– поинтересовался Иванин.

– Хрен его знает, - честно ответил Дымшиц.
– Давай сперва поглядим, что у этого стервеца в чемоданчике...

...В последних числах июня, когда Тельман Хоренович Мавроди наконец-то обескуражил армию своих вкладчиков, признав, что она ему проиграла, а ошеломленные вкладчики не поверили и продолжали гадать, чем еще порадует благодетель, - в это самое время переговоры между Дымшицем и Андрюшей подошли к концу. Двумя днями ранее между концерном и Татьяной Котовой был заключен договор, по которому пакет акций покойного председателя переходил в полную собственность "Росвидео". Концерн выкупал их за пятьсот тысяч долларов, которые, согласно договору, оставались на его счету под 15% годовых и не могли быть востребованы ранее, чем через пять лет. По итогам этого соглашения собрание акционеров в лице Дымшица Т. М. выразило генеральному директору концерна Иванину К. Д. свое глубокое удовлетворение, особо указав на глубину порядочности и безмерность чисто мужского обаяния последнего.

С Андрюшей переговоры шли туже, тем не менее Дымшиц дожал несимпатичного своего контрагента и за день до окончательного урегулирования имел что сообщить Иванину и Николаю Петровичу. На этот раз они собрались у исполнительного директора - от переезда в кабинет Котова Дымшиц пока воздерживался - дабы подвести предварительные итоги и обсудить диспозицию на завтрашний день.

Ситуация вырисовывалась следующая. Андрюша по-прежнему представлял интересы Кондрата, который как раз сегодня выходил из Бутырок под залог в полторы тысячи минимальных зарплат, или, выражаясь по-русски, в двадцать тысяч долларов. Кондрат становился беспечальным собственником акций, Андрюша официальным управляющим пакетом в интересах собственника. В этом качестве он претендовал на место в совете директоров, в чем ему было вежливо, но тактично отказано. Сколько при эдаком раскладе беспечальный Кондрат будет гулять по свету - это, полагал Дымшиц, их собачье дело. Фактически пакет уходил из-под контроля и начинал жить собственной, скорее всего уголовно наказуемой жизнью.