Взрослых и маленьких, всяких. Я их съедал с аппетитом.

Я самого короля не щадил, и немало я сделал

Гадостей всякого рода ему и самой королеве.

Поздно она спохватилась!.. И должен еще я признаться:

Изегрим-волк мне служил мишенью жестоких издевок.

Времени нет обо всем вам рассказывать. Так, для насмешки,

Я величал его дядей, а мы с ним ни браты, ни сваты.

Как-то, лет шесть уж назад, ко мне он является в Элькмар [20]

(В тамошнем монастыре проживал я) и просит поддержки:

Он, мол, намерен постричься в монахи. Профессия эта,

Он полагал, подойдет ему очень, — и в колокол бухнул.

Звоном он был очарован. Волчьи передние лапы

Я привязал к колокольной веревке — и, очень довольный,

Так развлекался он: дергал веревку — учился трезвонить,

Но незавидную славу стяжал себе этим искусством,

Ибо трезвонил, как буйнопомешанный. В переполохе

Толпами люди бежали со всех переулков и улиц, —

Были уверены все, что случилось большое несчастье.

Но прибежали — и видят виновника. И не успел он

Толком им объяснить, что готовится к сану святому,

До полусмерти он был избит налетевшей толпою.

Все же, глупец, он стоял на своем и ко мне привязался,

Чтобы ему я помог приличную сделать тонзуру.

Я его тут надоумил на темени волосы выжечь

Так, что на месте ожога вся вздулась и сморщилась кожа…

Рыбу ловить я его научил, — нахлебался он горя!..

Как-то бродил он со мной по Юлийскому краю [21] . Однажды

К дому попа мы пробрались. А поп — богатейший в округе.

Был у попа и амбар с роскошными окороками;

Сало нежнейшее, в виде длинных брусков, там хранилось;

Ларь там стоял, а в ларе — солонины свежей запасы.

В каменной толстой стене лазейку Изегрим выскреб,

Через которую он проникнул довольно свободно.

Я торопил его, жадность его подгоняла сильнее.

Только и тут он не мог обуздать аппетит ненасытный, —

Перегрузился чрезмерно! Брюхо, конечно, раздулось, —

Хочет уйти, наконец, он, а щель не пускает обратно.

Ах, как ругал он обманщицу: «Голоден был — пропустила,

Стоило только насытиться — не выпускаешь, злодейка!»

Я между тем учинил суматоху большую в деревне,

Жителей всех взбудоражил, по волчьим следам направляя.

Сам я ворвался к попу, — он мирно сидел и обедал,

Жирный каплун перед ним, только что принесенный, дымился,

Дивно зажаренный! Я его сгреб — и выскочил сразу.

Поп закричал и погнаться хотел, но за стул зацепился,

Стол опрокинул при этом со снедью, с напитками всеми.

«Бейте, ловите, колите!» — патер вопил разъяренный,

Но поскользнулся (он лужи, увы, не заметил) — и в лужу

Шлепнулся гнев охлаждать. Тут с криками люди сбежались, —

Каждый меня растерзал бы! А патер вопит, как безумный:

«Что за отчаянный вор! Со стола утащил он жаркое!»

Люди бегут, я несусь впереди, добежал до амбара, —

И каплуна уронил: на беду непосильно тяжелой

Стала мне ноша. Толпа меня из виду тут потеряла,

Но каплуна получила, а патер, его поднимая,

Волка в амбаре заметил, и сразу же все остальные.

Патер командовал: «Люди! Сюда! Не зевайте! Хватайте!

Новый грабитель — волк! Да прямо к нам в руки попался!

Если же он улизнет, это будет позор! Несомненно,

Будем осмеяны мы по всему Юлийскому краю!»

Волк передумал тут все, что хотите. А град колотушек

Справа и слева посыпался, счет его ран умножая.

Все надрывались от криков. Сбежались другие крестьяне

И, наконец, полумертвого наземь его повалили.

Больших страданий за всю свою жизнь он ни разу не ведал.

Редкая вышла б картинка — изобрази живописец,

Как уплатил он священнику за ветчину и за сало!

Вытащен был из амбара на улицу он, и крестьяне

Дружно волочь его стали подальше, без признаков жизни.

Волк обмарался к тому же, — и люди его с отвращеньем