Шрифт:
Если я ценности благополучно доставлю вам, значит
Будет мой труд, наконец, награжден и доказана верность».
Слушал все это охотно король и во всем соглашался
С Рейнеке-лисом, который сплел эту ложь так искусно.
Лжи его, впрочем, поверили все — и он снова свободно
Мог отправляться без всякого спроса, куда бы ни вздумал.
Изегрим лишь не сдержался и проскрежетал с раздраженьем:
«Так, государь! Вы опять поверили вору, что дважды,
Трижды уже обманул вас? Ну, как же нам диву не даться?
Что ж, вы не видите: плут обошел вас, всех нас опорочив!
Правды он в жизни не скажет и все только врет беспардонно!
Нет, от меня так легко не уйдет он! Вы убедитесь,
Что он за лживый прохвост! Известны мне три преступленья,
Им совершенные, — он не уйдет, хоть бы дракой запахло!
Тут о свидетелях был разговор, но какая в них польза?
Пусть и найдутся и до ночи самой дают показанья,
Проку от них нам не будет: он все повернет, как захочет.
Часто свидетелей выставить трудно — так что же, преступник
Может и дальше свершать преступленья? Да кто же решится
Слово сказать? Он всех оплюет и утопит!
Сами вы, близкие ваши и все мы на этом нагрелись.
Нет, уж теперь я схвачу его, — не улизнет, не спасется, —
Я его буду по-свойски судить! Берегись ты, мерзавец!»
Песнь Одиннадцатая
Изегрим-волк приступил к обвиненью: «Сейчас вы поймете,
Мой государь справедливый, что Рейнеке был негодяем
И негодяем остался! Наплел он тут гнусных историй,
Чтобы меня и мой род обесчестить. Он вечно старался
Мне, а жене еще больше, доставить и сраму и муки.
Как-то подбил он жену переправиться через болото
К очень богатому рыбой красивому пруду, где за день
Рыбы она чуть не гору наловит, — ей стоит лишь в воду
Хвост погрузить — и сидеть, дожидаться: к хвосту присосется
Столько, мол, рыбы, что нам вчетвером, всей семьей не осилить.
Вброд поначалу, а там уже вплавь они к цели добрались,
К самой плотине, где больше воды, где изрядно глубоко.
Хвост опустить посоветовал Рейнеке здесь. Холодало,
К вечеру лютый мороз наступил, и жене моей бедной
Стало невмочь. А пруд между тем уже льдом затянуло,
Хвост у нее примерзает — она шевельнуть им не может.
Ну, и решила жена, что весь хвост ее рыбой обвешан
И потому так тяжел. А Рейнеке, вор этот наглый,
Что он с ней сделал, — мне вымолвить страшно: он взял ее силой!
Он от меня не уйдет! Преступленье оплачено будет
Чьей-нибудь жизнью — его иль моей, вот здесь же, сегодня!
Он не отделается болтовней! За деянием гнусным
Я его лично накрыл! Проходить мне случилось пригорком,
Слышу отчаянный крик, призывает на помощь, бедняжка:
Лед приковал ее к месту, она не могла защищаться.
Я подоспел — и пришлось все увидеть своими глазами!
Просто какое-то чудо, что сердце не лопнуло тут же.
«Рейнеке, — крикнул я, — что же ты делаешь?!» Он обернулся —
И убежал себе прочь. А я, в сокрушенье душевном,
Вынужден был там возиться в воде ледяной очень долго,
Грызть и проламывать лед, жену из беды выручая.
Ах, это тоже не гладко сошло: не терпелось Гирмунде,
Сильно рвалась изо льда — и четверть хвоста в нем осталось.
Жалуясь, громко завыла она, услыхали крестьяне,
Вышли, заметили нас— и давай созывать всю деревню.
В ярости, с вилами и топорами (и даже их бабы
С прялками) все на запруду сбежались, шумели, кричали:
«Ну-ка, ловите, их, бейте, топите!» Горланили скопом.
В жизни я страха такого не знал, и Гирмунда мне тоже
В этом призналась. Мы ноги едва унесли, а бежали
Так, что вся шкура дымилась. Нагнал нас какой-то верзила,
На ноги легкий и преотвратительный парень, и долго
Нас он преследовал, острою пикой своей донимая.
Если бы ночь не настала, пришлось бы нам с жизнью проститься.
Бабы их, эти проклятые ведьмы, кричали все время,
Будто мы съели овец их. Они б нас в куски растерзали.