— Сделаю, как выходные будут, — покорно соглашается отец, глядя мимо меня.

Я нащупываю за спиной ручку и отступаю назад, но потом, передумав, делаю шаг к нему и коротко обнимаю. На мгновение даже кажется, что я чувствую забытый запах безусловной любви родом из детства.

— Пока, — шепчу, перед тем как выйти за дверь.

Просто показалось. Там ничего нет, кроме запаха несвежего тела и табачного смрада.

По лестнице я почти бегу. Хочется поскорее очутиться на улице, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Авдохнуть воздуха хочется для того, чтобы перестали течь слезы.

Я настолько увлекаюсь своим бегством, что в распахнувшихся подъездных дверях с размаху влетаю в человека. Вместе с этим еще один фантомный запах врезается в память подобно сверлу.

— Давай аккуратнее, — звучит низко и тягуче. Так, будто этими двумя словами говорящий делает мне огромное одолжение.

— Извини. — Отступив, я отвожу глаза в попытке спрятать свою минутную уязвимость.

Сердце бешено грохочет, мечутся мысли. Почему он здесь? Почему именно в это время, в этом подъезде?

Дурацкая мысль, что Адиль за мной следил, проносится в голове и бесследно улетучивается. Это исключено. Слишком сложно для него. Да и зачем?

Надо что-то спросить. Не делать же вид, что мы совсем друг друга не знаем.

Быстро мазнув пальцами по влажным щекам, я поднимаю глаза. На лице Адиля нет ни единой эмоции, будто наше столкновение в этом доме — обыденность.

— А ты здесь… — Я нервно одергиваю сумку. — Что ты здесь делаешь?

— К матери приехал, — не слишком приветливо отвечает Адиль, глядя поверх моего плеча с неприкрытым намеком. Хочет поскорее пройти.

— Она ведь у тебя не здесь жила. А что с другой квартирой?

— Той квартиры больше нет. Теперь она живет здесь.

Своими холодностью и лаконичностью Адиль умеет уничтожать все шансы на продолжение разговора. Что я ему сделала? Зачем он так? Это же обычные вопросы.

Ответ ударяет по мне своей сокрушительной простотой так внезапно, что хочется вздрогнуть. Да ведь Адиль всегда был таким — нелюдимым и необщительным. Это в отношениях он делал для меня исключение, но никаких отношений между нами уже нет.

— Ясно, — тихо роняю я, делая шаг в сторону, чтобы его пропустить.

Собственное открытие обескураживает. Адиль не пытается быть враждебным. Он ведет себя со мной как с посторонним человеком — вот в чем дело. Для чего искать скрытый подтекст?

Вместе с этой мыслью внутри становится пусто и серо. Еще минуту назад наше прошлое бурлило кровавыми красками, а сейчас вдруг поблекло. Если Адилю все равно, то и мне пора отпустить. Отпустить насовсем и перестать на него злиться.

— Маме привет, — последнее, что я говорю перед тем, как выйти за улицу.

Адиль ожидаемо ничего не отвечает.

Мне приходится постоять на крыльце, чтобы прийти в норму. Чувствую себя жалкой слабохарактерной дурой. От нашей встречи на лице Адиля ни один мускул не дрогнул, у меня же мысли свернулись в клубок и неконтролируемо дрожат руки. «Самой-то не обидно, — спрашиваю себя, — что счет настолько неравный?»

Хватит. Пора возвращаться в квартиру, к Диме. Приготовлю ужин, выберу кино на вечер и приму ванну. Теперь мой дом там. Не здесь.

С такими мыслями я собираюсь вызвать такси, но вместо телефона рука, нырнувшая в сумку, нащупывает конверт. Тот самый, что старушка-почтальон просила передать отцу. Вздохнув, воздеваю глаза вверх. Едва ли я приеду сюда раньше, чем через месяц. Нужно отдать сейчас.

Один за другим миную лестничные пролеты, пока не застываю на четвертом этаже при виде следующей картины: Адиль, упершись взглядом в пол, раз за разом упрямо выжимает звонок рядом с серой железной дверью. Что он делает это давно, понятно по его позе: она скованно-напряженная, как у человека, потерявшего терпение.

«Блядь, а… — раздается сдавленный шепот. — Ну еб твою мать».

Я стою без движения, не имея ни малейшего понятия, что делать. Почему он не может попасть внутрь? Нет ключей? Боится, что с его матерью что-то случилось?

— Не открывает? — тихо спрашиваю я. — На сотовый пробовал звонить?

Вижу, как раздраженно напрягаются его скулы, еще до того, как Адиль ко мне поворачивается. Ему не нравится, что я стала свидетелем его слабости. В таком случае у нас один — один, ведь несколько минут назад он видел мои слезы.