— Очень скучала. — На ее губах снова появляется улыбка, тихая и светлая, как слепой дождь. — Он мне обещал, что приедет. Мой улы никогда меня не обманывает.

Повернувшись ко мне, она делает заговорщицкий жест, предлагая придвинуться к ней ближе:

— Деньги, которые он присылает, я под диван прячу, чтобы они не нашли. Если меня все-таки уведут, ты их себе забери. Купишь ковер… Помнишь, ты хотела?

— Мам, ешь давай, — подает голос Адиль, дернув плечами. — Тебе отдохнуть надо и лекарство принять. Сама говорила, что плохо спала сегодня.

Воспользовавшись передышкой, я разглядываю собственные предплечья, густо покрытые гусиной кожей. Господи, как же страшно с таким столкнуться… И ведь нет ни единого шанса повернуть болезнь вспять — развечто замедлить ее течение. Каждый день видеть, как самый родной тебе человек превращается в бледную тень себя — есть ли что-то хуже?

Мать Адиля придвигает чашку и, подув, делает осторожный глоток. Наши с Адилем взгляды встречаются. Знаю, что в моем Адиль видит тонны сочувствия, но скрывать его нет сил. Это ведь не только о нем, но и о ней тоже. Гуля-апа немногим старше моей мамы. Столько хорошего еще могло произойти в ее жизни.

— Нужно поговорить, — произношу одними губами.

Сейчас совсем не время для вражды, но в ожидании его реакции внутри все натянуто в напряжении.

— Потом. — Вот и все, что он отвечает.

— Вы гулять выходите, апа? — спрашиваю я, чтобы не позволить повиснуть молчанию.

— Она предпочитает находиться дома. — Адиль смотрит не на меня, а на мать. — Так ей спокойнее.

— Много народа, — расстроенно подтверждает Гуля-апа и отодвигает от себя кружку. Она как-то резко обмякла и сейчас выглядит бесконечно уставшей. Может быть, это действия лекарств, о которых упоминал Адиль. Наверняка среди них есть нейролептики. — Я пойду полежу немного.

Первый порыв — встать, чтобы довести ее до кровати, но предупредительный взгляд Адиля меня останавливает.

Он поднимается из-за стола сам и, смотря, как мать суетливо смахивает хлебные крошки в ладонь, твердо произносит:

— Пойдем, мам. Оставь. Лейла уберет.

Не то чтобы я против убрать со стола, но не могу не подивиться тому, какой же Адиль… Даже правильного слова не могу для него подобрать. По итогу счет между нами по-прежнему равный. Адиль сыграл против меня моим же оружием.

Они покидают кухню, оставляя меня с горкой недоеденных бутербродов и недопитым чаем. К своему Адиль едва ли прикоснулся.

— А Лейла где спать ляжет? — слышится озабоченное из глубины квартиры.

И следом:

— Не переживай. Что-нибудь придумаем.

Я домываю посуду, когда Адиль возвращается. Волна его взгляда ударяет в спину, заставляя вздрогнуть и неловко выронить мыльную губку.

— Поешь бутерброды, — не оборачиваясь предлагаю я, подставляя дрожащую кружку под струю воды. — Тоже, наверное, голодный.

Почти не сомневаюсь, что он проигнорирует мое предложение, несмотря на то что возражения не следует.

— О чем ты хотела поговорить?

Я выключаю воду, смахиваю тряпкой лужицы на столешнице и только потом поворачиваюсь к нему. Адиль стоит возле противоположной стены, по привычке засунув руки в карманы. По его лицу и не скажешь, что он заинтересован или чего-то ждет. В умении демонстрировать невозмутимость на грани равнодушия ему нет равных.

— Давно это у нее? — понизив голос, спрашиваю я. — Что вообще врачи говорят?

— Говорят, что ей нужен уход и что нужно пить таблетки.

— Тебе одному тяжело будет справиться. Ей нужен постоянный присмотр.

— Я в курсе.

— Я могу попробовать поискать сиделку… Поспрашивать у себя на работе.

Говорю и осекаюсь. Сиделка даже на полдня — удовольствие не из дешевых. Откуда мне знать, может ли Адиль себе это позволить.

— Здесь была одна тупорылая, которая дозировку лекарств перепутала. У матери чуть сердце не остановилось.

По тому, как наливается чернотой его взгляд, я понимаю, что Адиль все еще в бешенстве. Здесь я полностью на его стороне. Даже думать не хочу о последствиях подобной халатности.

— Она хотя бы живая отсюда ушла? — пытаюсь пошутить я, чтобы немного разрядить обстановку.

— Пендалями спустил с лестницы, — звучит без толики юмора.

Ко мне возвращается забытое желание тряхнуть Адиля за плечи, чтобы заставить смотреть на меня с живым интересом. Он будто огражден невидимым стеклянным колпаком, через который невозможно пробиться. Отвечает так, будто погружен в собственные мысли и мы с ним едва знакомы.

— В общем, спрошу, — заключая я и, помявшись, спрашиваю: — Ты здесь остановился, я так понимаю?