Обстановка в квартире очень простая: старомодный сервант, потертая софа, стол-раскладушка и дешевый синтетический палас под ногами. На их фоне выделяется телевизор: современный, с большой диагональю, явно купленный недавно.

— Это улым мне подарил, Лейла, — словно подслушав мои мысли, говорит мать Адиля. Улыбка собирает в уголках ее глаз сетку глубоких морщин и обнажает желтоватые, на удивление ровные зубы. — Но ты никому не говори, ладно?

— Ты ела что-нибудь? — громко, немного резковато перебивает Адиль.

Мне чудится, что он злится.

Лицо тети Гули становится задумчивым, словно ей требуется время, чтобы вспомнить. Для старческой деменции, пожалуй, рано. Что это? Альцгеймер?

— Ела, да, — отвечает она не очень уверенно, отчего грудь во второй раз жжет.

По долгу работы с дефектами человеческого организма мне давно пора бы смириться, но пока никак… Да и на работе всё проще, потому что это работа… А здесь так не получается. Всё по живому. Она не помнит, принимала ли пищу, но врет, чтобы не расстраивать сына. Значит, понимает, что с ней что-то не так, а это вдвойне мучительно.

— Давайте пойдем на кухню, — предлагаю я и наконец позволяю себе взглянуть на Адиля.

В моем взгляде в этот момент он может прочесть вызов, но это лишь потому, что я боюсь увидеть его реакцию.

Однако враждебности в лице Адиля нет и раздражения тоже. Есть бледная тень неловкости и заметный отпечаток бессилия. Не знаю, с чем связано последнее: с моим вынужденным нахождением здесь либо с состоянием его матери. Пожалуй, все-таки второе.

— Еда в холодильнике есть? — спрашиваю, понизив голос. Так, чтобы Адиль понял: я обращаюсь именно к нему.

Он кивает:

— Я вчера привозил.

Я тяну тетю Гулю за собой в кухню. Она не сопротивляется, идет с охотой и даже чему-то улыбается. Адиль прямо за нами. Его шагов не слышно, но я почему-то все равно об этом знаю.

— Садитесь, апа, ладно? — Выдвигаю табурет и легонько подталкиваю ее к нему. — Я сейчас на стол накрою.

Открываю холодильник и не удерживаюсь от улыбки. Наличие мужской руки заметно сразу. Сыр в нарезке, оливки, сыровяленая колбаса, куча консервов вроде шпрот и тунца, тайское манго, джемы, соки… Адиль купил все самое дорогое, из чего невозможно что-либо приготовить.

— Надеюсь, здесь тоже никто не против бутербродов, — бормочу я, хлопая шкафами гарнитура в поисках разделочной доски. Опомнившись, с опаской оборачиваюсь на Адиля. Не стоит забывать, что я не Лейла, а Даша, и нахожусь в чужой квартире.

Он стоит, прислонившись к стене, руки спрятаны в карманы джинсов. Поймав мой взгляд, едва уловимо кивает, так что становится ясно: все в порядке, Адиль не против.

Я режу хлеб, кипячу воду, завариваю крепкий черный чай, который сразу же разливаю по кружкам. Руки порхают, а на душе почему-то очень светло. Может быть, дело в этой квартире, опрятной и обжитой, или в этой женщине, взирающей на меня с обожанием, пусть и адресованным кому-то другому. Или в Адиле, который сейчас полностью безоружен. А может быть, в том, что по нелепой случайности воплощается в жизнь картина, наброски которой хранились в моей памяти целых семь лет.

— Апа, кушайте. — Я придвигаю к тете Гуле чашку и бутерброды.

— А ты, Лейла? — взволнованно спрашивает она, подняв на меня испуганные глаза.

Сходство между ней и Адилем все-таки есть. Его радужка точно такого же, глубокого шоколадного цвета.

— Тоже буду, — успокаивающе отвечаю я и в доказательство указываю на вторую дымящуюся кружку. — Видите, и чай налила.

Не спрашивая, налила и для Адиля, хотя и не была уверена, что он станет его пить. С другой стороны, почему бы не воспользоваться положением и не спросить? Он, в конце концов, мой должник, даже если так не считает.

— Адиль, ты ведь посидишь с нами? — На моем лице цветет чересчур радушная улыбка. — Твоей маме будет приятно.

Его челюсть раздраженно дергается, однако в глазах я успеваю заметить проблески иронии. Оторвавшись от стены, Адиль со скрежетом выдвигает для себя стул. Улыбку с моего лица не стереть. Так-то, Сеитов. Даже такому, как ты, нужно уметь прятать зубы.

— Каждый день в дверь стучат. — Мать Адиля переводит взгляд с него на меня, будто ища поддержки. — Я говорю: «Уходите! Что с меня взять? Я в Аллаха верю». А они все равно продолжают приходить. Что за люди такие… — Ее взгляд становится пустым и е стекленеет. — Устала я… Так устала.

— Апа, поешьте. — Я придвигаю к ней блюдце с надкусанным бутербродом и машинально нахожу взглядом Адиля, чтобы увидеть его реакцию.

Он едва прикоснулся к чаю и выглядит так, будто сидит за карточным столом — по лицу невозможно что-либо прочитать. Впрочем, вряд ли нужны подсказки, чтобы понять, насколько ему непросто.

Интересно, где он живет? Здесь? Скорее всего, да. Я бы побоялась оставлять мать без присмотра.

— Апа, зато вы теперь не одна, — напоминаю, коснувшись ее плеча. — Адиль вернулся. Скучали по нему, наверное?