И нет, я не собираюсь испытывать вину за то, что не прошла мимо. Любой нормальный человек остановился бы.

— Замок изнутри закрыт, — нехотя отвечает Адиль, глядя сквозь меня. — Сотовый она не берет.

— Домашний телефон есть? — наобум задаю вопрос.

— Есть. Но я его не знаю.

— Надо спросить у соседей.

Не дожидаясь одобрения, я делаю решительный шаг вперед и звоню в квартиру слева. Не ради Адиля, а ради его матери. Любой на моем месте поступил бы так же.

Обшарпанную деревянную дверь открывает старик в мешковатых серых брюках и дырявой футболке. Мне едва удается не поморщиться от дуновения спертого воздуха, пропахшего мочой.

— Вы знаете домашний номер вашей соседки? — громко, почти по слогам говорю я, чтобы он наверняка услышал. — Она не открывает. Мы волнуемся.

— Гули, что ли? — не слишком приветливо переспрашивает старик и, получив мой утвердительный кивок, исчезает.

Я гипнотизирую взглядом открытую дверь, воспринимая ее как знак, что сосед согласился нам помочь. На Адиля не смотрю — так проще.

— Открывай! — без прелюдий звучит из кулуаров квартиры. — Да кому ты нужна! Сын к тебе пришел.

— Спасибо большое, — от всей души благодарю я, когда старик вновь появляется на пороге.

— Откроет сейчас, — сообщает он уже более миролюбиво. — Голова у нее совсем плохо варит. Мерещится, что за ней сектанты охотятся.

Резко обернувшись, я впиваюсь взглядом в Адиля, который все это время, не произнося ни звука, продолжает сверлить взглядом дверь. Я правильно поняла? У его матери помутился рассудок?

В груди тоскливо скребет. Сколько ей? Едва ли намного больше пятидесяти. Ее я видела лишь однажды — случайно столкнулись в супермаркете, где мать Адиля работала кассиром. Если бы Адиль нас не представил, я бы никогда не поняла, что та невзрачная худощавая женщина — его мать. Внешне они совершенно не похожи.

Задать ему вопрос мешает звук проворачиваемого замка. Звонок соседа не прошел даром — через пару мгновений на пороге появляется женщина, замотанная в цветастый махровый халат. Распущенные волосы неряшливо разбросаны по плечам, взгляд бегает. Да, это она. Мама Адиля.

— Я думала, они пришли… — начинает тараторить она, с мольбой глядя на сына. — В прошлый раз тоже приходили. У тебя ведь ключи были, улы… Пожалуйста, никому их не давай…

— Ты снова не тот замок закрыла, — голос Адиля ровный, чуточку приглушенный. — Выломаю его сегодня, чтобы под дверью так больше не торчать.

С ней он говорит по-другому. Терпеливо, как с маленьким непоседливым ребенком. Глядя, как Адильпереступает порог квартиры, в очередной раз думаю, что у нас с ним много общего, гораздо больше, чем нам обоим хотелось. А еще — что мне пора уходить.

— Лейла! — вдруг визгливо вскрикивает мать Адиля, тыча в меня пальцем. — Не стой! Не стой, говорю! Сюда заходи… У меня для тебя подарок есть! Давно хочу отдать…

Я растерянно смотрю на Адиля, который в эту самую секунду выглядит не менее растерянным. Едва ли за столь короткое время он успел овладеть навыками обращения с душевнобольными. Если ими вообще можно овладеть.

— Улы! Улы! — Выпучив глаза, мать дергает его за руку. Ее голос звенит отчаянием, глаза влажно поблескивают. — Лейлу помнишь? Это сестра моя, твоя тетя… Я ее двадцать лет не видела. Она тебя стесняется. Попроси ее, чтобы вошла.

Адиль стоит с каменным лицом, и я могу лишь догадываться, какая буря бушует у него внутри. Что может быть хуже, когда близкий человек перестал быть собой? И не просто близкий. Мать.

Наверное, поэтому позволяю себе еще раз пойти на поводу у эмоций, хотя всего несколько минут назад, стоя на крыльце, дала слово этого не делать. Сочувствие меня затапливает. Шагнув через порог, я захожу в квартиру и захлопываю дверь.

Молча скидываю с ног обувь и, ни на кого не глядя, ставлю на пол сумку.

— Лейла, Лейла… — повторяет мать Адиля как заведенная. — Двадцать лет… Как же долго…

Радует, что истеричных нот в ее голосе уже нет: сейчас он ласковый, певучий. И еще одна обнадеживающая деталь: в квартире нет неприятных запахов, которые стали казаться мне непременным атрибутом этого дома. Полы чистые, зеркало блестит, а поношенные туфли хозяйки аккуратно составлены на обувной полке.

Адиль успел разуться — его кроссовки стоят посреди прихожей. Они новые и навскидку стоят прилично.

Приобняв его мать за плечи, я увлекаю ее за собой в комнату. Действую интуитивно, потому что опыта общения с душевнобольными у меня тоже нет. На Адиля все так же не смотрю. Немой вопрос «Какого хрена ты делаешь?» мне сейчас абсолютно ни к чему. Поступаю так, как чувствую. И вообще, если бы не я, он все еще торчал бы в подъезде, по второму кругу перебирая запас матерных слов.

— Чай будете, апа? — ласково спрашиваю я. — Я бы попила. И Адиль, наверное, тоже.

Говорить получается легко, непринужденно. Сейчас я любимая сестра Лейла, вернувшаяся домой спустя годы, а не чужачка Даша, которую совсем не рад видеть ее сын. И даже уважительное обращение «апа» наконец пришлось кстати. Я выучила это слово больше семи лет назад, но произнести его вслух довелось только теперь.