Я выжимаю из себя ответную улыбку и, забрав чашку, сажусь за стол. Там, на изящном фарфоровом блюде, уже лежат бутерброды с икрой, рядом в не менее изящной вазочке поблескивает домашний клубничный джем, а в сотейнике, накрытом крышкой, томится утренняя сливочная овсянка. В любой другой день я бы схватила ломоть свежеиспеченного, еще теплого хлеба, щедро намазала его деревенским маслом, которое Олег заказывает у знакомого фермера, и упивалась каждым мгновением этого утра в любимом доме. Сейчас же, съежившись, прикипаю к стулу. Сегодня даже солнце светит вхолостую, вызывая желание задернуть шторы. Чуда не произошло: за ночь мне не посчастливилось потерять память, как и после пробуждения не удалось обнаружить, что случившееся в туалете было сном. Я занималась сексом с Адилем и изменила Диме.

— А Олег где? — спрашиваю, глядя, как передо мной опускается молочник с подогретыми сливками.

— Дела у него какие-то в городе, — беззаботно откликается мама, присаживаясь напротив. — В обед вернется. А ты почему не предупредила, что приедешь? Я бы твой любимый омлет с козьим сыром приготовила и блинчики сделала.

Раздвинуть губы в еще одной улыбке стоит мне чудовищных усилий.

— Тут и так всего полно. Я не планировала приезжать… Просто так получилось.

— Вы же на дне рождения у Сени были, да? Ксюша фотографию в инстаграм выложила. Такие красотки. Платье мне твое очень понравилось. Это которое ты в том интернет-магазине заказывала? Прямо как по тебе шили… Покажешь потом. Может быть, я тоже там что-то себе подыщу.

— У меня был секс с Адилем, — выпаливаю я, глядя поверх маминого плеча.

Над столом повисает тишина. Даже тяжеловесные винтажные часы, привезенные мамой из Франции, кажется, перестают тикать. Собравшись с духом, я заставляю себя посмотреть на нее. Не знаю, правильно ли сделала, что призналась. Просто не могу носить это в себе. Хочется хотя бы ненадолго обмануться тем, что от признания станет легче. Потому что даже в то недолгое время, что разум и совесть бодрствуют, жить стало невыносимо.

— А Дима как же? — с запинкой переспрашивает мама.

Мои слова произвели на нее впечатление: она выглядит сбитой с толку и растерянной.

— Дима ничего не знает.

— Но… Ты теперь снова с… — Мама морщится и, кажется, сама этого не замечает. — С Адилем?

Не найдя сил на саркастичную усмешку, я мотаю головой. На сегодняшний день лимит фальшивого веселья иссяк.

— Нет, мы не вместе и никогда не будем. Ты всегда была права. Он меня не стоит.

— Даш… — голос мамы становится озабоченным. — Он тебя… обидел?

Все-таки от признания действительно стало легче. Вернее, от маминой на него реакции. Она не смотрит на меня как на чудовище, не прикладывает пальцы ко рту в ужасе, спрашивая, как я смогла изменить Диме, не причитает. Ее вообще другое интересует: не обидел ли меня Адиль.

Наверное, поэтому в уголках глаз собираются первые слезы. Нервы, превратившиеся в камень, впервые обмякли.

— Смотря, что подразумевать под словом «обида», — говорю я шепотом и с шумом втягиваю воздух в надежде задавить им подступающие эмоции. — Хлопнуть дверью после близости — это, по-твоему, обидно?

Лицо мамы кривится в сочувствии.

— Дашуль, ну вот как так, а? Ты же такая умница у меня… Всё сама видишь и знаешь… Не достоин он тебя. Разве нужны были новые доказательства?

Я опускаю голову. Нет, не нужны. Все, кто мне дорог, всегда об этом твердили. Разными словами, но всегда одно и то же. Адиль не тот, кто тебе нужен… Не достоин… Пугающий… Слишком разные… Не твоего уровня…

А мне каждый раз что-то мешало в это верить. Казалось, что они Адиля не знают так, как я. Не знают нас. Вот правда — какие еще нужны доказательства? Что еще ему нужно сделать, чтобы я наконец перестала быть тряпкой и навсегда его возненавидела? Плюнуть мне в лицо?

— Адиль как твой отец, Даш, — продолжает мама. — Знаешь, сколько я шансов давала? Когда он после очередного недельного запоя на коленях передо мной стоял, умоляя его не бросать?

«Отец по крайней мере прощения просил, — с горькой иронией думаю я. — Адиль меня и спустя семь лет такой чести не удостоил».

— Они одного поля ягоды. Глубоко больные люди, которые никого не могут сделать счастливым. Они даже себя не могут сделать счастливыми, Даш, понимаешь?

Я киваю. Да, понимаю. Отец — алкоголик, который из-за своей зависимости лишился всего. Адиль тоже будто намеренно отталкивает от себя все хорошее. Да, наверное, мама права. Некоторые просто не способны быть счастливыми, а значит, и тех, кто рядом, осчастливить не смогут.

Стоит мне так подумать, как в голове всплывает кадр из прошлого…

Мы с Адилем сидим в обнимку на крыше нашего старого дома. Он рассказывает о фазах луны — она ведь прямо над нашими головами, большая такая висит. У меня в руках пакет чипсов, на плечах — его куртка.

Я перебиваю, теребя Адиля за руку:

— Скажи, а ты счастлив когда-нибудь был?

Он кивает, отчего вдруг дикая ревность беретпри мысли, что Адиль мог когда-то быть счастливым без меня.