Ходить с мамой по бутикам было нашим любимым занятием — мама долго кружилась перед зеркалами, со всех сторон осматривая идеально сидевшие платья, а я тайком отодвигала шторку и с восторгом наблюдала за ней.

В отличие от папы, она никогда не забывала, что у меня есть собственные потребности, стремления и планы. Что у меня есть душа.

А сейчас мамы нет. И я нигде не могу найти ее. Ее нет даже там, под горкой земли, которую я сегодня так усердно украшала неживыми цветами. Ее нет. Я одна.

Остаться в одиночестве — самое страшное, что может случиться с человеком.

Из глаз брызжут слезы.

Ухожу из шумного торгового центра ни с чем и бреду к площади.

Давно стемнело, зажглись фонари и окна зданий, теплый воздух, наполненный сладко-горькими ароматами цветов, колышется над остывающим асфальтом.

Мама любила цветы, и после ее смерти город украсили тысячи клумб, на фоне которых теперь фотографируются счастливые молодожены.

Легкий ветер раздувает ворохи конфетти у ступеней Дворца бракосочетаний, гонит блестки по дорожкам и посыпает ими газоны. В призрачном свете неоновых ламп вокруг сияет и переливается вся земля.

Папа устал бороться с традицией взрывать возле ЗАГСов хлопушки, но людям так важно верить в сказку со счастливым концом: «Они жили долго и счастливо…»

Мне нестерпимо хочется обнять папу, сказать, что он не одинок, что я понимаю его боль и никогда не доставлю беспокойства. А горожане ценят его старания.

Я обещала Кате и себе, что больше не приду на это место, но ноги сами несут меня к лестнице. Знаю, кто мне нужен рядом прямо сейчас. Знаю, кому под силу отвлечь меня от ужасающей скорби.

К счастью, под лестницей никого не оказывается.

— Ух, ладно! — Я словно просыпаюсь. Только что я металась по площади в поисках едва знакомого семнадцатилетнего придурка в надежде, что он меня утешит. Смеюсь и плачу, слезы текут и текут.

Опускаюсь на пустую скамейку, окруженную кустами шиповника, вдыхаю медовый запах ягод и смотрю в черное небо. Но тут же слышу шаги, замираю в ожидании и узнаю силуэт.

Харм.

Он открывает кофр, достает гитару, вешает ее на плечо, опирается спиной и подошвой ботинка о стену и начинает петь:

— I am the key to the lock in your house

That keeps your toys in the basement

And if you get too far inside

You'll only see my reflection.*

Он неправ, с английским у меня порядок. От текста этой песни становится жутко и тошно, возникает желание сбежать и спрятаться, но вместо этого я еще крепче прирастаю к скамейке.

Проходящие мимо люди бросают в кофр деньги, чистый голос Харма возносится еще выше и срывается на хрип:

— And either way you turn

I'll be there

Open up your skull

I'll be there

Climbing up the walls.**

Он продает за гроши свою душу, даже его поза похожа на позу снимающейся шлюхи.

Меня находит и пронзает его взгляд, и по спине пробегает холодок. Харм зажимает последний аккорд, кивает мне и улыбается. В свете фонаря его улыбка кажется дьявольской.

Да что же со мной такое, откуда приступы паранойи? Он — просто мальчик, с которым у меня была глупая интрижка. Почему бы снова не скоротать с ним время за болтовней ни о чем?

Харм стаскивает с плеча ремень, прислоняет гитару к стене, подходит ко мне, садится рядом и тихо спрашивает:

— Что случилось? Почему ревешь?

Воздух покидает легкие, голова кружится.

— Да так. — Я разглядываю свои руки. — Тяжелый день.

— И поэтому ты искала меня?

Хочу возразить, но не делаю этого. Я ведь действительно искала именно его.

— Мне нужно с кем-нибудь поговорить.

— Ну тогда говори, — отзывается он без всяких эмоций.

В нашей семье не принято обсуждать проблемы и выносить сор из избы. Но Харм поймет — он знает, что такое терять близких. Он рядом и его чумовой парфюм обжигает мои взвинченные нервы.

— Мама умерла ровно три года назад.

— Соболезную. — Харм дотрагивается до моего плеча. — Это очень хреново.

— Боль уже почти сошла на нет. Но иногда мне кажется, что она сошла на нет вместе со всей моей жизнью. Все так тупо… Картонно. Никаких эмоций. Мои близкие боятся их проявлять… — Я снова срываюсь на плач. — Может, им действительно на меня пофиг, а?

Харм молчит и позволяет мне выплакаться. Видит Бог, больше мне ничего и не требовалось.

Но в следующее мгновение сказка рушится.