— Спроси лучше, стоит ли какая-либо задача каких-нибудь усилий. Ответ очевиден… и ответ этот «возможно». Не узнаешь, пока не сделаешь.

Грунгни смотрел на своего слугу, испытывая подобие… нет, не вины, но что-то похожее. Вали был стар. Старше, чем ему следовало быть, — из-за Грунгни. Каждый десяток лет он становился чуть скрюченнее и сморщеннее, тело сжималось, как будто внутренняя искра выкачивала из него топливо, чтобы продолжать гореть. А когда-то он был добр, Вали. Великий учитель и великий ученик разом. Теперь же…

— Это делать не стоило, — буркнул он. Не насмехаясь. Никто не смеется над богом. Вали цеплялся за правила приличия, как утопающий — за соломинку. — Пустая трата сил. Мы могли бы выковать новое оружие, а потратили время на поиски этих… этих жалких устройств. — Он скорчил гримасу. — Глупо.

Грунгни фыркнул. Умел Вали назвать его дураком — не заявляя это напрямую.

— Если и так, то это моя глупость. Кроме того, я предпочитаю думать об этом как об азартной игре.

Вздохнув, он обвел взглядом кузницу. Первую кузницу — и последнюю. В горнах горел огонь, разведенный впервые тысячи лет назад — и никогда с тех пор не угасавший. И он никогда не потухнет, пока это хоть чуть-чуть зависит от него. В этом огне он выковал первое оружие зигмаритов из ядра умирающего мира. Бог улыбнулся, радуясь старым воспоминаниям.

— Я когда-нибудь рассказывал, как познакомился с Зигмаром, Вали?

— Много раз, — угрюмо буркнул Вали.

Грунгни моргнул.

— А. Что ж, он славный парень, несмотря ни на что. Немного упрям, чуток грубоват, но закалка хороша. — Он нахмурился. — Не то что тот, другой, который сидит в центре всего, как огромный паук. — Бог вздохнул. — Хотя даже в нем что-то брезжит. Таковы все смертные, полагаю. Они отягощены возможностями, даже когда не видят их.

Вали сплюнул.

— Трехглазый Король давным-давно утратил все, что в нем было смертного. Еще до того, как возникли Владения. — Дуардин покачал головой и стиснул кулаки. — Хотел бы я, чтобы его голова легла на эту наковальню, а в моих руках был бы молот.

— И ты бы убил его, Вали?

— Немедленно.

Грунгни молча смотрел на слугу, размышляя над его словами. Он вспомнил, что Архаон убил родичей Вали в те последние роковые дни перед концом начала.

— А если б его тоже можно было перековать наново? Ты бы убил его или превратил во что-то получше?

Вари покачал головой:

— Он проржавел насквозь. Убил бы его и всю его породу.

— Говорят, ценно бывает все, даже ржавчина.

Вали фыркнул:

— Кто говорит?

— Ну, я. Я это сказал. — Грунгни вздохнул. — Оставь меня, Вали. Одной несчастной душе в этой обширной кузне действительно требуется наказание. — Он отвернулся, чтобы выбрать один из множества молотов на ближайшей стойке, и услышал, как Вали зашаркал прочь, невнятно бурча.

— Ты жесток с ним, старик.

— Кого ты называешь стариком, белобородый? — Грунгни ударил по наковальне. Искры заплясали в воздухе, складываясь в новые интересные фигуры. Они трепетали вокруг капюшона на голове дуардина в плаще, сидевшего рядом на старом шатком стуле и покуривавшего длинную трубку. Тяжелая борода белой волной выплескивалась из-под капюшона на бочкообразную грудь. Крепкие руки, перевитые древними мышцами, были скрещены на груди. Тяжелая нога попирала перевернутое ведро.

— Действительно. Всегда забываю, кто из нас старше. Ты мой дед или я — твой?

Грунгни поморщился:

— Хотел бы я, чтобы ты перестал говорить загадками.

— Загадка — точило для ума, Создатель. Сам знаешь. — Дым клубами поднимался над чашей трубки. На миг Грунгни увидел в этом дыму крошечные фигурки — работающие, сражающиеся, танцующие — и почувствовал что-то вроде печали. Старый дуардин махнул рукой, развеивая картинки. — А ностальгия лишь притупляет разум.

— Как и крепкая выпивка. В которой мы себе не отказываем.

Курильщик захихикал.

— Именно так. — Отсмеявшись, старец подался вперед. — Этот мир движется быстрее, чем я привык, Создатель. Порой даже быстрее, чем мы ожидали. Года сыплются дождем, и человечки растут, как зерно.

— Поэзией балуешься, друг мой?

— В этом нет ничего плохого. — Белобородый засопел. — А еще у меня прекрасный певческий голос. Отстучи мне мелодию молотом, если сомневаешься.

— Прошу прощения, старый друг, — нарочито вежливо произнес Грунгни. — Ты явился сюда, чтобы хвастаться своим голосом или чтобы рассказать мне что-то?

— И то и другое. — Тяжелые сапоги грохнули об пол. Стук их был куда громче, чем можно было бы ожидать. Старец оказался весьма весом. И вообще он отчего-то выглядел более настоящим, чем мир вокруг него. Там, где он проходил, реальность услужливо прогибалась и время текло ручейками, а не мощным потоком. Он был невозможностью. А может — примесью. Чем-то невероятно старым, выбравшимся на новый берег, всё еще влажным от крови мертвого мира.

Когда Грунгни смотрел на старца — смотрел по-настоящему, а не бросал взгляды, — он видел не искру-поденку, которой суждено погаснуть с течением лет, но рычащий свет, способный устоять даже под напором абсолютной тьмы. Огонь, древний, как время, и жаркий, как сердцевина мира. Свет был так ярок, что даже бог не мог долго смотреть на него, не мигая. Вот и сейчас он моргнул — медленно, задумчиво.