— А она? — спросил Мирей, ткнув в меня пальцем. — Она, что, не людь?

— Не «не людь», глупый, — важно сказал второй мальчик, посмотрев на брата со снисхождением. — А «не человек»!

— Какая разница!

— Большая!

— Подумаешь!..

Пока мальчишки препирались, ко мне подбежала младшая девочка и, дёрнув за юбку, сказала:

— Пливет! Я — Лилия, можно Лил. А ты?

— Линн, — ответила я, улыбнувшись. Мне безумно захотелось взять малышку на руки, даже пальцы зачесались.

— На самом деле её зовут Рилия, — Гром приветливо улыбнулся и, подойдя ко мне, сам взял дочь на руки. — Просто она пока не выговаривает букву «р», да, Рил?

— Мне больше нлавится — Лил! — ответила девочка, важно вздёрнув нос. Мы с Громом засмеялись.

— Рад, что ты всё-таки добралась до Лианора, — сказал эльф. — Ты уже виделась с Аравейном?

— Да, — я кивнула.

И тут Эдигор, услышав наш разговор, переспросил:

— С Аравейном? Вы шли в Лианор к нему, Линн?

— Да, — я опять кивнула, а император почему-то поджал губы, но ничего сказать не успел — средний сын Грома вдруг воскликнул:

— А я — Дрейк! — и протянул мне руку. — Очень приятно, леди Линн!

— Я вовсе не леди, — ответила, засмеявшись, и пожала его руку. — Ты можешь называть меня просто Линн.

Дрейк важно кивнул и улыбнулся. С этими нарисованными усами он был похож на сытого, довольного котёнка.

Какие замечательные дети. Жаль, что у меня никогда таких не будет.

Потом малышка Рил — или, как она сама предпочитала себя называть, Лил — предложила нам с императором присоединиться к рисованию «моля». Нет-нет, не моли — моря. Небо и солнце было уже почти готово, когда мы пришли, оставалась вода, кусочек берега и какой-нибудь корабль.

Я всегда сносно рисовала. Не хорошо и не плохо — просто сносно. Особым талантом не блистала, но вполне могла изобразить что-нибудь, в том числе корабль. И вызвалась нарисовать на воде, которую раскрашивал Эдигор, какое-нибудь плавающее средство.

— Линн, — засмеялась Мика, увидев, какой корабль я нарисовала, — разве паруса бывают красными?

— Не красными, — я улыбнулась. — Алыми. На моей родине есть такая сказка — «Алые паруса». Хотите, расскажу?

Дети закивали, а я, усадив на колени Лил, прижалась подбородком к светлой макушке девочки и начала рассказывать.

Это была моя самая любимая сказка. Сказка о любви, верности и вере. Сказка о сотворённом собственными руками чуде. Я всегда мечтала написать такую же прекрасную сказку. А вместо этого наградила вечным проклятьем и саму себя, и маленькую Тень, и других людей…

Дети слушали с тихим благоговением, открыв рты, как птенцы, ожидающие, когда их покормят. И я кормила… кормила удивительной, доброй, живой сказкой, которую мне никогда не рассказать собственным детям.

— «Здравствуй, Ассоль! — скажет он. — Далеко-далеко отсюда я увидел тебя во сне и приехал, чтобы увезти тебя навсегда в своё царство. Ты будешь там жить со мной в розовой глубокой долине. У тебя будет всё, чего только ты пожелаешь; жить с тобой мы станем так дружно и весело, что никогда твоя душа не узнает слёз и печали».

Эти слова я помнила наизусть с самого детства. И теперь, когда я рассказывала сказку про Ассоль для Лил, Мирея и Дрейка, мне казалось, что я вернулась туда.

Закончив, я посмотрела на Эдигора. И вздрогнула всем телом, когда увидела выражение его глаз. Словно сама Ассоль вдруг выглянула из их глубины — Ассоль, встретившая наконец своего Грэя, которого она так долго ждала.

А ещё я поняла одну вещь.

Есть у нас такой прекрасный новогодний фильм — «Чародеи». Там герой, увидевший свою заколдованную невесту, которая из доброй и милой девушки превратилась в злую стерву, говорит: «Я только теперь понял, что я её люблю! Даже такую».

И со мной произошло то же самое.

Сказка про Ассоль помогла мне понять, что я по-прежнему люблю Игоря. Или Эдигора — это неважно. Неважно, как тебя зовут — в этом или другом мире, в обличье ты человека, орка или эльфа. Это всё неважно, потому что душа остаётся прежней.

А любят не телом — любят душой.

Прописные истины, скажете вы? И будете правы. Но одно дело — знать эти истины, как знаешь в детстве теоремы по геометрии, а совсем другое — изучить доказательства этих теорем, понять и осознать.

Знать и понимать — разные вещи.

И уходили мы от Мики, Грома и их детей, пребывая в смятенных чувствах. Мы оба. Я держалась за его локоть, грязными от краски пальцами пачкая венценосную рубашку, шагая по лестнице… куда?

Я так и не поняла, как мы очутились на каком-то балконе почти на самом верху башни. Далеко за горизонт уходило небо, внизу лежал город, заключённый в кольцо императорского парка, а за городом — лес, казавшийся сейчас бесконечным, бескрайним и живым.

Некоторое время мы просто стояли у перил, любуясь видом, а потом Эдигор развернул меня лицом к себе.