И я понимаю, что ее беседа на повышенных не волнует. Мы с ней одни и те же фрагменты в голове крутим. Как она кричит и стонет в подушку, извивается на кровати, целуется с моим братом, вжимается в него голыми ягодицами и послушно тянется ко мне. И открывает рот.

Еще бы секунда, и я бы толкнулся в эти припухшие красные губы.

И она бы приняла.

Она хотела.

Сжимаю челюсть.

Алиса молчит.

И меня тоже болтать не тянет, что сегодня урок ей был за отказ. Поехала бы ко мне - я бы дракона с тремя головами нашел и к лапушке-принцессе в охрану приставил.

Она неправильно выбрала. И получила за это. Но какой из меня нахрен воспитатель, если я на ее тонкие руки в красных отметинах смотрю и впервые в жизни жалею, что меня зовут Николас Рождественский.

Уже тянусь к ней, но Виктор опережает.

– Ладно, - он наклоняется к Алисе.
– Болит? Покажи мне, - берет ее за руки, и она ойкает.

– Да, болит, - подтверждает.

– Я за аптечкой, - кидаю камеру на пол, отряхиваюсь, возле двери оборачиваюсь, не сдержавшись.

Алиса в одеяле, на постели, вытянула вперед руки. Рядом мои старшие братья, оба наклонились к ней, и тихо обсуждают, что кожа содрана, и обработать надо.

Она кивает. Смотрит на Арона. На Виктора. Слегка поворачивает голову.

Встречаемся взглядами.

И я столбенею.

В полутьме ее глаза из голубых стали черными, и вместо блондинистой лапушки я сейчас вижу юную ведьму. Которая зажигает спичку.

Мы гореть уже начали.

А она по глотку, по капле, кровь из нас троих выпьет, лбами столкнет, в мысли взелет. И нашу семью разнесет к чертям.

Алиса

Всё болит. Ничего не помогает.

Я ничего и не пробовала пока, просто лежу. Вытягиваю руки перед собой. Кольца ссадин от наручников обработали зеленкой.

А про ягодицы я промолчала. Но их теперь огнем печет после той порки. Было больно-сладко. А сейчас пятая точка ноет, и я лежу на боку.

В комнате прибрались. Поставили лампу обратно, собрали расколотую камеру. И все сразу ушли, но ведь я знаю, мы в одном доме, нас разделяют лишь стены.

Щекой трусь о подушку и смотрю на часы.

Скоро утро, и надо будет ехать на учебу, но я как буду сидеть? Это выше моих сил.

Хочется мяса. Толстый кусочек на черный хлеб, и сверху веточку петрушки.

Облизываюсь. И стягиваю с себя одеяло. Осторожно встаю и трогаю шею, на коже после этих ненормальных поцелуев живого места нет, и я тоже, наверняка, Виктора отметинами украсила, как безумная целовалась, и остановиться не могла.

Прислушиваюсь к тишине спящего дома и медленно натягиваю джинсы, прямо так, без белья. Влезаю в футболочку, волосы завязываю узлом на макушке и тихонько приоткрываю дверь.

Вот как эти трое могут спать после такого?

Ах, да. Идеальные, суровые, трудоголики. И с утра рванут трудиться на благо, один снимать аморальные фильмы, второй ловить преступников, третий - всех защищать.

Крадусь по коридору и оглядываюсь, если Николас тогда не наврал, его комната тоже в мансарде, рядом с моей.

Громко урчит живот, и я вздрагиваю, босиком торопливо спускаюсь по лестнице. Возьму даже два кусочка мяса, и два ломтика хлеба, и сок.

На первом этаже в холле горит свет, его слабые полосы долетают в зону отдыха, тенью скольжу в арку.

С удовольствием хозяйничаю на кухне и делаю красивые бутерброды, наливаю апельсиновый сок в высокий стакан, и с тарелкой шпарю обратно.

Выхожу в коридор.

Совсем рядом что-то падает. Спотыкаюсь на ровном месте и с трудом удерживаю добычу в руках. Оглядываюсь по сторонам и щурюсь, эти бесчисленные аркие в полумраке коридора выглядят, как лабиринт.

А еще там поворот, кажется. Стою и жду, но ничего больше не слышно, удобнее перехватываю тарелку и иду на звук. Может, там Виктор, ему не спится.

Еще бы.

Я не против поговорить про невесту, да и вообще, у меня полно слов.

Сворачиваю за угол и тут же отшатываюсь от приоткрытой двери, расплескав на футболку сок. Из комнаты падает неяркий свет. И доносятся мужские голоса.

– Еще налить?
– это спрашивает Ник. Это его голос, глубокий и чувственный, словно он всегда в объективе, для миллионов телезрителей говорит.

– Хватит, - напряженный ответ. А это папа.
– Ты же не за этим меня разбудил. Не коньяк с тобой пить.

Сдвигаю брови и едва не делаю шаг вперед, поглядеть на странную парочку - папа и Ник.

– Не коньяк, Саша. Ты догадливый, - панибратски отвечает Николас моему отцу, и я останавливаюсь.

Опускаюсь на корточки и морщусь от боли в ягодицах. Ставлю на пол стакан, тарелку с бутербродами, держусь за стену и сдвигаюсь чуть ближе к приоткрытой двери.