Дед или правда не знает, что у него под носом творится, либо вид делает.

Распахиваю дверь на улицу.

Глаза слепит от яркого солнца. Приставляю ладонь козырьком ко лбу, ступаю на крыльцо.

И на меня тут же оборачиваются три мужские фигуры, что топчутся у машины.

Ловлю три наглых взгляда…

И охаю.

Меня словно в грудь с размаху кувалда бьет, этот дом, цокольный этаж, баня с маленьким бассейном и прохладная вода. Я без одежды на деревянном поддоне, и обнаженный мужчина на мне. Его руки, покрытые густыми темными волосами. На моем теле, на моей шее, на бедрах и на груди.

Поцелуи на влажной коже.

Мои стоны и крики, запах секса и дрожь, и упругий толстый поршень во мне. И громкие, сочные шлепки, густой воздух, мои ноги, задранные к груди.

Пошатнувшись, хватаюсь за косяк.

Это похоже на сон, порочный и яркий, какие мне теперь часто снятся. Но братья стоят у машины и молча смотрят на меня, и я уверяюсь - не сон.

Диким взглядом бегаю по похожим смуглым лицам, темным волосам, высоким крупным фигурам…

Рождественские, не сговариваясь, подаются в сторону дома.

Влетаю обратно в холл и с грохотом хлопаю дверью.

Тяжело дышу.

Мамочки. Что же я натворила. Приехала разговаривать с папой, и…

Хватаюсь за голову, вспоминаю, встретилась ли с отцом, но мысли вертятся лишь возле того бассейна…со мной был один из братьев.

А папа…

Память оживает после подзатыльника.

– Ты где шлялась?
– за спиной гремит голос отца. Меня дергают за руку и через арку толкают в зону отдыха.
– Ты мне сделку сорвала, ты чем думаешь?

Оборачиваюсь на папу, у которого от злости глаза из обрит лезут и трогаю затылок, не больно, но как обидно, меня никогда не били, никогда.

– Я же говорила, что палец сломала, - выдавливаю, вся моя вчершняя бравада вдребезги расколотилась о его жуткий взгляд.

– Какой?
– папа хватает меня за руки, осматривает и со свистом выдыхает, - палец я сам тебе сломаю, после того, как бумаги подпишешь, черт тебя подери!

В испуге отшатываюсь от него и наскакиваю на чью-то крепкую грудь.

– Александр, - звучит поверх моей головы, и от этого ледяного голоса волоски на руках встают дыбом.
– У нас в доме рукоприкладство под запретом, если не знал. А уж дочери пальцы ломать - ты охренел что ли?

– Я не то хотел сказать, - папа досадливо вытирает лоб.

– А я услышал то, что услышал, - тем же замороженным тоном отвечает ему Арон и сдвигает меня в сторону, в коридор.

Трясусь, как под дождем, то ли от папиных угроз, то ли от мужских касаний, смотрю в широкую спину Арона…

Да, кажется, он. Этой ночью. Сделал меня женщиной.

Алиса думает, что ее никто не видит.

Но я вижу. Обтянутую джинсами попку и светлый конский хвост на макушке, который покачивается, пока она по саду, перебежками, пробирается к воротам.

Ноги у нее хоть и длинные. А семенит смешно, долго, и я нагоняю ее, лишь слегка ускорившись.

Выхожу вслед за ней за ворота.

И тихо присвистываю.

Она оглядывается.

Глаза большие, на щеках румянец, пухлый рот в удивлении приоткрыт - просто взять и сцапать.

– Куда рванула, партизан?
– подхожу ближе, и перед глазами ночь проносится, как вчера унес это сладкое тело в постель на руках, и я ведь так и не спал.

Ждал, когда проснется она.

Она проснулась. И дала дёру от меня.

– По делам рванула, - она смотрит на меня, на сотовый, что сжимает в руке, по сторонам, снова на меня. Щурится.
– Чего тебе?

В моих планах были объятия с утра, кофе в постель там, роза в вазе, я все приготовил, но меня опередил дед, попёрся к ней с маминым соком.

И все равно. Можно со своим первым мужчиной быть поприветливее.

– Помнишь, как дома вчера оказалась?
– намекаю на ночь и подхожу к ней вплотную.

И на мой вопрос следует реацкия, которой я не предвидел.

Она отшатывается. Сводит светлые брови. Уставилась на меня, будто впервые видит. Рюкзак падает с ее плеча, она машинально подхватывает его за лямку.

– Так это ты был ночью?
– с вызовом спрашивает, и я выпадаю в осадок.

– В смысле?
– шагаю на нее.
– Совсем ничего помнишь?