На джинсовой куртке тут же возникло черное пятно, и агрессора, влекомого инерцией пули, отбросило в сторону. Звякнул нож-“бабочка”, выроненный из безвольной руки.

Пав навзничь, кавказец поначалу сосредоточил изумленный взор на дымящемся стволе, все еще бдительно направленном на него, затем подсунул ладонь под рубаху, бережно ощупал пальцами живот и после, поднеся окровавленную руку к расширенным в ужасе глазам, прохрипел:

— Врача…

Борис метнулся к рации. Доложил:

— На меня напали, тут раненый…

— Кто напал?

— Да пес его знает…

— Поняли. Сейчас будем. Срубили трех чеченов, наши доллары у них… Номера совпадают.

— А… бабуля? То есть, тьфу, каким образом…

— Выясним, чего ты беспокоишься?

— Чего беспокоюсь? Да того, что у меня тут полутруп и сплошные загадки…

— Да выясним!

Когда раненого кавказца в сопровождении оперов увезла “скорая”, Борис занялся задержанными.

Секрет нахождения у них долларов, предназначенных для выкупа раритетов, оказался столь прост, что вызвал у Гуменюка приступ нервного смеха: в то время, когда он занимался авторемонтными работами, а установленная в “Ауди” камера добросовестно фиксировала приближение к подвальной нише будущих фигурантов уголовного дела, один из сообщников бандитов, находящийся в кустах с противоположной стороны дома, выбрал с помощью ломика кирпичи из разъехавшейся кладки, прополз узким и темным подвалом с обратной стороны ниши и выгреб деньги из конверта, после чего уселся в подобравший его “жигуленок”.

Раритеты, похищенные у Вадима, нашлись на квартире одного из грабителей. Возвращать их незадачливому охотнику за прелестными дамами никто из вымогателей, конечно же, не собирался.

Имя и место проживания чаровницы-подельницы установить не удалось. А тот факт, что в разговорах грабителей якобы прозвучало имя Советника и обозначились его похитители, оказался, как и подозревалось, блефом, выдумкой многомудрого Вадима, в чем тот с большой и явной неохотой, однако признался:

— Вы меня поймите правильно… Оставь я заявление в отделении… В лучшем случае получил бы его обратно. После переработки. В виде какой-нибудь упаковки. Сигарет или кефира. А я эти деньги заработал горбом, безо всяких там анекдотов…

Нить оборвалась.

Но единственное, чем себя Борис утешал — событием ликвидации очередной из орудующих в столице кавказских банд. Хотя почестей от начальства за эту ликвидацию ожидать не приходилось: раненый чеченец оказался в данной ситуации абсолютно ни при чем, он попросту дожидался на улице знакомую девицу, проживающую в том самом подъезде, рядом с которым находилась злосчастная ниша.

Парень попросту отличался излишней горячностью нрава, и не поверил в статус перемазанного продуктами нефтепереработки Бориса, приняв его то ли за психа, то ли — за хулигана.

Тем не менее, районная прокуратура по поводу стрельбы возбудила уголовное дело, и Бориса, согласно правилам, отстранили от дел, предоставив решать его судьбу юриспрудентам.

С одной стороны, правота его была очевидна: инициатором нападения выступал чеченец, кому предъявлялось служебное удостоверение; в деле фигурировал нож, а вот с другой стороны — конкретно и жестоко пострадал случайный прохожий, пусть и со скверным характером…

Решив навестить пострадавшего в больнице, Борис застал на выходе из его палаты пожилого человека с крючковатым носом, загорелым морщинистым лицом, с узловатой тростью и в высоченной бараньей папахе, смахивающей на тиару.

Узрев в руках Бориса пакет с фруктами, человек в кавказском головном уборе вздохнув, произнес:

— Что делают тут в Москва, а? Мальчик по тротуар гуляет, а его за это из револьвер, а?

— Да это я… — горестно признался Борис. — Недоразумение…

— Как ти?! — всплеснул руками благообразный горец. — Как нидаразумений?!

— Ну вот так… Он же с ножом на меня…

— У нас… — Кавказец остро прищурился. — Домовой книга есть… Ми туда всех наш враг пишем…

— Вы вот что, — произнес Борис отчужденно. — Без угроз, пожалуйста. А то мы и домовую книгу перелистаем, и прописку вам поменяем. А теперь извините, у меня священный долг: навестить больного.

— Ничего не понимаю я в эта милиция… — пробурчал человек гор. — Зачем стрелять, чтоб потом апыльсин по больнице носить? Ничего не понимаю…

Прилетев во Владикавказ, Пакуро мгновенно и остро ощутил тягостную напряженность, безраздельно царившую в городе. Провинциальная российская убогость, непобедимо выпиравшая сквозь налет кавказской экзотики и пестрые пятна коммерческих витрин, усугублялась атмосферой всеобщего и постоянного ожидания — если не войны, уже тлевшей по окраинам региона, то изуверского “исламского” террора, гремевшего внезапными взрывами на рыночных площадях, угонявшего пленников в рабство или же беспощадно лившего кровь при набегах, под стать кочевым, на безответные села.

Дремучая и однотонно-черная, как траурное одеяние мусульманки, мораль “истинно правоверных”, грозно надвигалась на Кавказ, не оставляя никаких шансов для тех, кто не входил в ряды и кланы “избранных”.

Просвещенный ислам конца двадцатого века упорно теснился кинжально бескомпромиссной беспощадностью извращенных средневековых уложений.

Ярлык “мусульманин” определял для большинства российского непросвещенного обывателя стереотип некоей враждебной и чуждой силы, хотя в такой формулировке несправедливо смешивались принадлежность национальная и конфессиональная. Ведь кто такой мусульманин? Это человек, всецело принявший порядок, установленный Богом. Гуманист, не должный покушаться на чью-либо жизнь. А тем более — на жизнь своего собрата по вере, ибо скрестившие оружие правоверные, как гласит коран, неизбежно попадают в ад. И, будь ислам античеловечен, вряд ли бы собрал он миллионы сторонников, став мировой религией.