Большинство людей, естественно, ненавидели это ощущение. Они ненавидели то, как их руки превращались в лед, а сердце билось в три раза быстрее обычного. Они так сильно ненавидели нервничать, что старались избегать этого неприятного ощущения как можно чаще.

Публичные выступления, высота, пауки… что бы ни вызывало их худшие опасения, люди, как правило, делали все возможное, чтобы избавиться от этих неприятных ощущений.

Я не была одной из них. Я наслаждалась этими ощущениями, интенсивным выбросом адреналина в моем теле. Это заставляло меня почувствовать себя живой, бодрствующей, целиком и полностью тем человеком, которым я должна была быть.

Я стала мастером по превращению всех избыточных эмоций в инструменты, имеющиеся в моем распоряжении. Мне нужен был адреналин, чтобы усилить свое выступление. Мне нужно было, чтобы тревога сделала меня резкой и внимательной. Мне нужен был страх, чтобы напомнить себе о последствиях, если я облажаюсь.

Страх был, вероятно, самой важной частью. Если бы я забыла о страхе, то я бы забыла, почему меня не могли поймать.

Страх каждую секунду напоминал мне о том, как важно добиться успеха.

Медные двери лифта открылись, и Мейсон Пейн не дал им закрыться одной длинной вытянутой рукой.

— У меня были сомнения, что ты появишься.

Подталкивая Джульетту в лифт, я избегала его взгляда.

— У меня тоже.

— Где Август?

— Он, наверное, придет позже.

Глаза Мейсона сузились. Он мне не поверил.

И вот игра началась. Если бы Мейсон был умнее, он бы понял, что наше с Гасом появление порознь было не более чем классическим заблуждением. Мейсон был чрезмерно сосредоточен на том, что он считал ложью. На что ему следовало обратить внимание, так это на то, что произойдет после прибытия Гаса.

Наша поездка наверх была тихой, наполненной напряжением и ненавистью друг к другу. Ни один из нас не чувствовал социальных сигналов, побуждающих к разговору, и мы ни в коей мере не спешили вести разговор, который не был бы допустим в суде, потому что он не был записан.

Тем не менее, я пришла сюда добровольно и, надеюсь, уйду по собственной воле. Это было проявлением доброй воли, что Мейсон сдержал свое обещание Сойеру. Моя свобода действительно была куплена и оплачена.

И несмотря на все остальные голоса в моей голове, которые отказывались меня слушать, у меня была Джульетта.

Она была моей страховкой.

Лифт остановился на этаже Мейсона, и он снова придержал дверь рукой, пока мы с Джульеттой не вошли. Мы ждали, пока он проведет нас через лабиринт кабинок и офисов со стеклянными стенами. Прогулка в комнату для допросов стала интересным, но кратким социальным исследованием того, как работает подобное агентство.

Я не могла не быть очарована агентами, сидящими за загроможденными столами и стопками бумаг. Запах подгоревшего кофе и свежеотпечатанной копировальной бумаги наполнял воздух в помещении, которое, как я инстинктивно знала, никогда не было полностью тихим, независимо от времени дня или ночи.

Я впитала все, что могла, за то время, которое потребовалось, чтобы пройти по офису. Конференц-зал. Комната отдыха. Кладовая. Кабинеты.

— Который из них твой? — спросила я небрежно.

— Большой, — сказал он в качестве объяснения.

Он считал себя умным. Он понятия не имел.

На этом этаже было три больших офиса. В трех разных углах. Возможно, он и не сообщил мне точного местоположения, но он значительно сузил круг моих поисков.

Наконец, мы свернули в изолированный коридор, который вел в противоположный конец большого помещения. По обе стороны были двери, и ни в одной из них не было окон. На одной стороне коридора рядом с дверными косяками были номера. На другой стороне были таблички с именами и без номеров — шкафчики для улик.

Он кивнул головой в сторону комнаты.

— Здесь.

Положив руку на спину Джульетты, я провела ее в комнату, и мы сели за металлический стол с крючками посередине для наручников. Остальная часть комнаты была пуста, если не считать необходимого двустороннего зеркала.

Включите музыкальную тему, потому что очевидно, что эта встреча должна была стать фантастическим эпизодом «Закона и порядка».

Мейсон сел по другую сторону стола от меня, слегка улыбаясь, как будто хотел помочь мне чувствовать себя непринужденно в таком страшном месте.

Я встретила его пристальный взгляд и спросила:

— Ты помнишь, как в первый раз привел меня в подобную комнату?

Он вздрогнул.

— Мне было пятнадцать.

Что-то похожее на сожаление мелькнуло в его глазах, но я знала, что это было только для виду. Не в первый раз в своей жизни я признала, что у нас с Мейсоном одинаковые таланты. Лжецы, мы оба. Мы манипулировали, обманывали и разыгрывали шоу, чтобы получить то, что хотели. Мы просто жили по разные стороны закона.

Его стиль обмана был терпимым. И он никогда не стремился к чему-то столь простому, как материальные блага.