Я прильнула к косяку:

— Один ноль один, говори, — на том конце повисло молчание, выхватываю отдельные слова «бабы, что-ли?».

— Здорово.

— Здорово, — мой тоненький голос влился в общую симфонию. И приглушил ее. Не ожидали в этом корпусе девчонок.

— Вас сколько?

— Двое.

— Как звать?

— Маша, — так громко орать уже не получается.

— Маша, сейчас коня пришлют. Курсани в маляве, что и как. Что за беда, там. И кто с тобой, тоже.

Через десять минут над окошком орут, но доносится тихо. Это с третьего этажа. Над нами никого, значит, нет. «Один ноль один». Отзываюсь. Спускается черный мешочек на тонкой веревке. Это носок! Окно зарешечено с двух сторон. Моя рука не дотягивается. «Не могу достать» — кричу. «Сверни листы какие-нибудь», — разбираю ответ. Вырвала из альбома листок, свернула в трубочку. Удалось зацепить. Тащу на себя. Развязываю и достаю маленький бумажный скруток. Носок уезжает.

«Здорово, девчонки. Курсаните для положенца, кто вы и что за беда. И почему вас на остров сегодня заперли. Сверху и с боков от вас никого нет». Последние слова написаны почти с претензией. Достаю тетрадь, которую на всякий случай взяла, письма писать, и ручку. Вика хмурится: «Ничего я не буду мужикам писать». На маленьком листочке пишу: «Мария Викентьевна Макарова, статья шестьдесят четыре УК РСФСР, заехала сегодня. Другая писать не хочет, зовут Ольга, говорит, что за антисоветскую агитацию, сидит десять дней». Подхожу к окну. У нас один ноль один, значиттретий этаж над нами три ноль один. Так и кричу. Отзываются не сразу. Но коня спускают. Вкладываю в носок свою записку и отправляю первую в жизни тюремную почту.

Через час меня выкрикивают в коридоре.

— Говори, — отзываюсь на местный манер.

— Маша, твоя соседка заехала сегодня около десяти утра. Пайку не получала до ужина, на прогулку не ходила. В обед опера заходили. Ты все поняла? — невидимый голос с небольшим акцентом, — меня Гурген зовут. Если что надо, скажи.

— От души, Гурген, — вспоминаю, как благодарила за сигареты Роза.

Ольга сидит, поджав ноги.

— Я все понимаю, работа такая, — пародирую волка из мультика.

Утром в шесть разносят завтрак. Сладкая пшенная каша, хлеб и чай. В решку заглядывает красное лицо:

— Макарова, на слежку сейчас.

— Простите, куда?

— На следственные действия. Собирайся. Тебя прямо к кобыле выведут, около восьми готова будь.

— Кобыла, это машина. Прямо к ней лучше, чем полтора часа на вокзале сидеть, — говорит Вика, — а на меня не обижайся. Не знаешь ты всего. Тебе, может, здесь и лучше.

Я не отвечаю. Съедаю кашу, выпиваю чай. Посещаю туалет.

За мной пришли в девять. Сразу уехать не получилось. Завели на вокзал. Видно, что народ давно сидит. Увидела знакомых Розу и Аню. Встретили, как давнюю подругу, обнялись. Поговорили о разном полчаса. Потом сотрудница провела к ЗИЛу. Вновь отдельная железная кабинка. Между собой охранники называют ее стакан. В стакане и поеду.

Выводят из машины. Сбоку от входа вижу маму с доцентом. Их зачем приплетать? Козлы! Спокойно, Маша. Они только этого и добиваются. Наверняка, специально пригласили. Или даже вызвали.

Знакомый кабинет.

— Вот, Мария Викентьевна, — следователь смотрит, склонив голову на бок, — я всеми силами хочу вам помочь. Я даже дам небольшое свидание с мамой, вещи передаст, поговорите. И очень рассчитываю, что вы это оцените. У нас тут есть подсобка, там посидите, потом поговорим.

Меня отводят в комнатушку рядом. Заходит мама. Мы обнимаемся и обе плачем.

— Доченька, что они хотят?

— Не знаю, давно бы уже отдала все, что попросят, — краем глаза смотрю, где может быть микрофон. Наверное, под столом.

— Александр Павлович объяснил, что ты шпиону помогала. Так я и знала, что все эти помощи добром не кончатся.

— Можно было и добром, но меня такие условия не устроили, — я справляюсь со слезами, — давай, не будем про это. Как ты, как Владимир Михайлович?

— Ночь не спали. Он всех знакомых на уши поднял, — мама наклонилась к самому уху, — говорят, большие игры. Не в тебе дело. Под гребенку попала просто. Там тяжело?

— Нормально. Везде люди живут. Но приятного мало. Но я все равно не буду брать на себя то, чего не было.

— Мы вот тебе еще принесли, — мама протягивает пакет, — там кипятильник, еда. Ты голодная?

В этот момент в дверь стучат. Мы обнимаемся и целуем друг дружку.

Я сижу напротив следака.

— Поймите, Мария, я хочу вам верить. Но есть начальство, в том числе, московское, которое сопоставляет факты. И которому нужна завершенность и понятность во всем. Ладно, нет у вас ничего, что передал резидент. Но ведь могло быть? Могло. Вы даже не знали бы, что это. Были, так сказать, в неведении.