— Я и сейчас в неведении. В полном.

— Речь про другое. Вы могли по незнанию выбросить непонятную вещицу в Волгу. Понимаете, на что намекаю? От чувства брезгливости к иностранному шпиону. Не смогли преодолеть, так сказать. И если мы так напишем, то многие вопросы отпадут.

— А другие вопросы появятся. Особенно, у Анатолия Ивановича, который скажет, что я таким образом скрыла, уничтожила и покрывала.

— Тут тонкая грань. Наличие преступного умысла. Суд может его и не увидеть.

— Я не буду говорить то, чего не было.

— Обдумайте мое предложение. Это выход для всех. И для вас путь на свободу.

Я сижу на вокзале. Одна. Там тоже есть туалет. Сумку даже не досматривали. На деревянной лавке разложила добро. Четыре пачки сигарет. Четыре спичечных коробка. Кто-то опытный консультировал маму. Палка сырокопченой колбасы. Я ее не ем, но мало ли. Она долго не портится. Конфеты «Коровка» и карамель «Сливочная», по килограмму. Два килограмма баранок и сухарей с изюмом. Три пачки печенья «Юбилейное». Четыре цыбика чая грузинского первого сорта. Четыре головки свежего чеснока. Две пары носков, две майки, двое трусиков. Большой пакет набрался.

«Макарова, на выход». Камера пустая. Понятное дело, наседка улетела. Возле стола есть розетка. В кружке ставлю воду кипятиться. Взгляд падает на майки, уложенные мамиными руками. И тут меня прорывает. Сдерживаться больше нет сил. Вою в голос, уткнувшись в подушку. Обидно. И больно.

Вода вскипела и остыла. И я успокоилась. Докипятила и бросила щепотку чаю. Дядя Вася рассказывал, что это просто чай. А есть «купчик» — крепкий очень. Еще есть чифир. Если рассматривать чай, как лекарственную форму, то это настой листьев чайного куста. А вот чифир — это отвар. То есть, для того, чтобы вышли недоступные при обычном настаивании вещества, надо прокипятить. Попробовать, что-ли? Раз уж в тюрьму попала. Не буду, говорили, что вредно.

Принесли ужин. Ближе к ночи пришла проверка. Три тетки в форме с колотушками. «Выйти из камеры, лицом к стене». Стук стоит. Колотушка похожа на большую киянку на длинной ручке. Такой деревянный молоток. Им лупят по кроватям, столу, решетке. На случай, если я что-то спрятала или подпилила прутья, чтобы сбежать. Эти проверки издалека слышно. Открывают двери камер, потом стуки. Все ближе и ближе. Пока не щелкнет глазок на двери и не загрохочут замки.

После утренней проверки заглядывает сержант: «Макарова, на слежку. Здесь». Приводят в комнату этого же корпуса. За старым столом сидит Александр Павлович. Вопросы какие-то второстепенные. Советы подумать. За полчаса управились. Протокол я подписывать отказываюсь. Он и не настаивает.

Я одна. Уже неделю одно и тоже. Доходит, почему тюрьма, это пытка. Мы не замечаем то, что имеем. То, что дается нам по праву рождения. Небо, деревья, трава, воздух. Даже в городе мы видим это и устанавливаем незримую связь. А в тюрьме нет этой связи. Запаса хватает ненадолго, а потом такая тоска подкатывает, что хоть вой. Я не вою. Я гоняю. Так такое состояние обозвала. Хорошо, что в камере одна. Можно ходить взад вперед. Семь шагов по диагонали до тормозов, разворот, семь шагов назад. Тормоза, это двери. И так час за часом, пока не успокоюсь на время. Я не сделала ничего, достойного тюрьмы. Не хочу здесь сидеть. Но меня не выпустят. И никак не повлиять на это. Дядя Вася рассказывал, что многие ломаются от содержания в СИЗО и дают показания, лишь бы в лагерь поехать. По слухам, у чекистов метод такой — сажают в СИЗО человека и ничего не объясняют, через полгода он уже готовый на все.

Изощренный ум поделил наказания так: колония-поселение или «химия», там просто живут и работают без особого конвоя. Считается самым легким. Потом лагерь общего режима. Там вышки, заборы с колючкой, обыски, собаки, казармы, работа. Еще строже лагерь строгого режима, меньше свиданий, посылок, но мне строже общего режима не светит, потому что я женщина. Далее особый режим. Для самых опасных. И еще строже — тюрьма. Каменный мешок и небо за решеткой только на прогулках. Так вот в СИЗО — режим тюрьмы. Прогулки один час. Меня выводят в маленькую камеру с зарешеченным потолком. Там можно дышать. Но бегать нельзя. Три на два метра. Даже не походишь. Поэтому я хожу в камере. И занимаюсь тоже.

Сегодня баня. Отвели в душ. Заодно и постиралась. В камере развесила на спинках кроватей. Веревки нельзя. Потому что могут повеситься. Странно, будто по-другому нельзя умереть? В то время, как Иисус давал Нагорную проповедь, воскрешал мертвых и воскрес Сам, Сенека воспитывал Нерона и утверждал что самоубийство, это путь к свободе. Таких путей тут достаточно. Вон, окно со стеклом. Разбить и вскрыться. Пока чего. Не успеют. Или кипятильник разобрать. И в розетку. А провода на себя.

Хату, откуда Гурген докричался, перевели. Теперь тишина. В окно, если встать на стол, виден двор. Иногда проводят строем арестантов. Однажды один чернявый крепыш со сломанными ушами обернулся на имя «Гурген» и ответил товарищу. Так две секунды я видела незримого ранее собеседника. А может, и не его.

А сегодня разозлилась на себя. Что стоят мои потуги какого-то обучения и развития, если они превращаются в пыль при первой же серьезной ситуации?! Собралась. Все отлично. Это просто практическая работа такая. Время ушло на концентрацию больше чем обычно, но получилось. Есть тетрадт и альбомы. Стала делать наброски и вести дневник. Буду использовать то, что есть. Чему Люба учила, замене образов? С них и начнем.

Доблесть коридорных — незаметно подкрасться к двери и неслышимо посмотреть в глазок. Но выдает внимание к цели. Когда человек о чем-то думает или на что-то смотрит, он отдает предмету внимания немного своей энергии. Ее я и чую. Заинтересованность во мне. И сейчас молодой, с нахальной рожей полицая из фильмов про войну крался к тормозам хаты. Есть время на подготовку. Вызываю в уме образ цыганки Розы. Ее ухватки, недоверие, нахрапистость, манера держаться образуют туманную фигуру. Наполняю ее энергией. Этот туман окутывает меня. А меня нет в нем.