— Утром перевели.

— Тогда надо поискать.

Мы осматриваем камеру, как не делают обыск вертухаи. Полина опускается к полу. Проводит рукой по доскам.

— Вот, смотри, — показывает на край доски. Но я ничего не вижу.

— Краешек, щепочка шевелится. Поэтому и найти не могут. От скамьи отвалится при простукивании, за окном и над тормозами увидят в зеркало на палке. А сюда не лезут.

Палочка около семидесяти сантиметров. Роскошная, по словам Поли.

— Посмотри за дверью, — командует она, а сама кричит в окно, — два восемь, давай!

Минут через десять удается палкой поймать пакетик. За нитку вытащили сдвоенную веревку. Она сплетена из ниток, очевидно, какую-то кофту трикотажную распустили. По ней приехал носок с запиской. Все та же просьба. Данные мои и соседки для смотрящей за женским корпусом, а так же в чем нужда.

— А ты что думала? — Смеется Поля, — у них учет лучше, чем у кума.

Пишем ответ. У нас просят сигарет и сладенького. Хочу отправить пачку, но Поля достает пяток сигарет: «Этого хватит». Добавляем несколько карамелек. Носок уезжает.

Через два часа приезжает записка от Гургена. Их перевели на другую сторону, поэтому связь будет редко. Только когда на слежке, на вокзале встретятся, передадут тому, кто в хате на нужной стороне сидит. Или на свиданке. И эта малява своего часа ждала. А еще пишет, что голос у меня волшебный, влюбиться можно. И что его скоро на лагерь отправляют.

После сеанса связи Поля прячет удочку на место.

Теперь меня учат, как устроится на шконке. Она объясняет, что это один из элементов пыток в содержании. Я и сама поняла, поначалу уснуть невозможно. Под спиной одна жердочка, в ячейки весь матрас провалился. Надо подложить под него, что можно. Делюга подойдет, можно ячейки перевязать полотенцами, жгутом, сплетенным из пакета. Альбомы жалко, делюга у меня худая — только постановление и пара протоколов. Подкладываем все вещи, какие есть. Получается намного лучше.

Сегодня грустный день. Сначала было все хорошо. Маме дали свидание. Меня вывели в здание, где проходная. Через полчаса мы смотрели друг на друга через оргстекло под надзором уставшей тетки в зеленой рубашке с погонами прапорщика. Говорить можно через телефонную трубку. Мама рассказала, как у них дела. Живот уже сильно заметен. Осенью в декрет. Михаил Владимирович не дает ничего делать, бережет. Заходил Дмитрий Семенович, но велел молчать про разговор. Можно только сказать, что надежда есть. И все ее ждут. А под конец мама сообщила, что умерла баба Лида. От инсульта. Уже похоронили. Потом мама говорит что-то про следователя, но я уже не слушаю.

В камере поплакала. Поля меня держит за плечи и гладит по спине.

Надо отвлечься. Вечером рисую Гургена по памяти. Здесь все люди — братья. И сестры. У всех горе. Это очищает. Матом тут ругаются только сотрудники, причем, изощренно. Арестанты за словами следят.

Рисунок получился. В уходящей толпе он обернулся и машет рукой.

— Здорово! — заглядывает Полина, — это здесь познакомилась?

— Да какое знакомство? Через тормоза перекрикивались. Он предупредил о наседке. Видела один раз мельком.

— А ты ему еще себя нарисуй. Он же тебя совсем не видел. Поверь, ему понравится. Если еще на этап не уехал.

Идея подходящая. Над умывальником к стене приклеено зеркало. Стою и рисую.

Получилось романтично. Распущенные волосы, полуулыбка, а сзади обозначила решетку окна. И подписала сзади: «Гурген, это тебе на память, чтоб во всем сопутствовала удача. Я тебя видела мельком, когда на слежку вас вели. А ты меня никогда не видел. Посмотри».

Листы небольшого формата. Поля свернула их трубкой поперек, обернула газетой и заклеила расплавленным пакетом. В носок должно влезть. Ночью, когда дорогу затянули, посылка моя ушла.

Встала проблема с карандашами. Ножей нет. Просила, не дают.

Полина взяла ложку и опустилась к ножке скамьи, которая приварена к столу и привинчена к полу. Под нужным углом стала тереть. Быстро и сильно. На ножке оставались чирки. Через десять минут отдала мне ложку:

— Алюминий хорошо не заточишь, и тупится быстро, но на одну заточку карандаша хватит. Как делать, видела. Можно еще поправить на плитке. Вон, у умывальника. Там колотая есть. Берешь и на шершавой стороне точишь.

Я опробовала. В процессе подточила о ножку пару раз. С трудом, но заострила карандаш. Это лучше, чем ничего.

Утром объявили на слежку. Обычно, с вечера предупреждают. Сейчас забыли. Быстро собираюсь. Перед вокзалом мне вручают коробку с сухим пайком. В камере ожидания узнаю, что если паек, значит или этап или ИВС на допрос. Про этап речи нет, так как я не осужденная.

Кобыла останавливается перед бетонным забором с колючкой. Сдают с рук на руки милиционерам. Досмотр. Обувь снять, стельки вынуть. Одежду снять. Просматривают каждый шов. Все значительно строже, чем в СИЗО. Отвели в камеру. Матрасов нет. Зато на кроватях сетка из широких полос. Не провалишься. Выдали миску, кружку и ложку.