Плотники провожают толпу взглядами, сняв картузы. Только Миклай не снял.

— Темный народ, — как бы сам себе говорит он, вздыхая: — Хлеба последний кусок — и тот попу несут.

Чуть дальше, в настежь открытых дверях лавки, стоит и мелко-мелко крестит рыжую бороду, будто блох ловит, Миконор Кавырля. Рядом лежит его черная псина: шерсть гладкая, блестящая, брюхо раздуто, будто вот-вот лопнет…

С пением толпа вышла в поле и направилась к березовой рощице, где с утра уже горит костер, в большом котле варится кулеш. Мясо давно уже упрело, и от костра волнами плывет по роще вкусный запах. На белых холстинах грудами лежат пироги, овсяные блины, ватрушки и другая снедь. Тут же брага, пиво, бутылки с самогонкой. Чуть дальше стоят лукошки, доверху наполненные зерном: рожь, ячмень, гречиха, овес…

А люди поют и поют, вымаливая у бога дождя. Только слышит ли бог? Ну, об этом знает, наверное, поп..

И вот уже съедено все принесенное, выпита самогонка и брага. Вылиты на землю остатки пива и кваса — обратно ничего нельзя нести! И Онтон Микале уже шепчет своему сыну:

— Япык, собери зерно в мешок и отправь его в амбар отца Дмитрия.

К вечеру, забрав пустую посуду, возвращаются люди домой. Онтон Микале — последний. Дойдя до деревни, он, как всегда в праздники, затянул свою нескончаемую песню:

Слаще сладкого брага у меня,

Горче горького самогонка у меня…

а дальше уже без слов:

Оло-ала, ала-ле-е…

Покачиваясь, переваливаясь с боку на бок, дошел он до подворья кума, постоял и завернул во двор. Ни с того ни с сего началась в доме гулянка.

Из открытых окон несется на улицу пьяный голос Микале:

Дом у меня — как картинка,

Не стыдно захаживать…

— Э-эх! — кричит Микале. — А что, кум, хорошо живем?! — он встает с лавки, покачиваясь, подходит к Кавырле и обнимает его за плечи.

— Бог не выдаст — свинья не съест. Жили до сих пор..

— Живе-ем, уме-ем… Мы… — пьяно мычит Микале.

— Контрибуции избежали и от пр-продраз-зверсткп избавились. Даже если два года подряд неурожай будет — и то переживем… На-ка лучше, выпей.

— Кум, ты еще не трогал спрятанного? — понижая голос, но все же не владея им, с пьяной громогласностью спросил Микале, прищурившись.

— Тс-с! — зашипел в бороду Кавырля. — Тише ты…

— A-а, понимаю, понимаю, — запрокинув голову и упершись затылком в стену, забормотал тот. Но, пьяный, он не умел молчать и потому спросил о другом — Я хочу задать тебе один вопрос, важный вопрос. А?

— Ну, что тебе?

— Сам знаешь… Япык мой больше никуда не должен уходить… Может, отдашь за него дочь?

Кавырля не ожидал подобного разговора и ничего не ответил.

— Да я знаю, что она мне крестная дочь… — продолжал Микале.

— Вот-вот. В том-то и дело. Батюшка не будет их венчать, грех ведь…

— Да какой грех?! Мы ж. не одной крови.

— Так-то оно так, — протянул Кавырля. — Так ведь одна она у меня помощница-то…

Открылась дверь, и разговор их оборвался на полуслове. В..дверях стоял, держа под мышкой свернутый мешок, старый дед Верок. Увидев на столе бутылки, закуску, он смущенно затоптался у порога, стянул с головы помятую, затасканную шляпчонку и, не зная что делать, сказал:

— Приятного аппетита, будьте здоровы! — и попятился назад, собираясь уходить.

— Постой! Проходи к столу, будь гостем, — прогудел в свою пышную бороду Кавырля. Он понял, зачем пожаловал старик.

Но Верок все топтался на месте, не осмеливаясь пройти. Тогда Кавырля встал, налил в большую граненую рюмку водки и поднес старику.

— Не откажись, глотни за компанию…

Верок смущенно принял из его рук водку, крякнул зачем-то и неловко, поперхнувшись, выпил.

— У-ух! — выдохнул он и вытер заслезившиеся глаза. — Крепка казенка-то, оказывается.

— Да мы и сами крепкие, — гоготнул Кавырля. — Говорят, ты тоже скоро только такую пить будешь: сын-то твой, Шапи, торговать собирается…

От этих слов Верок еще больше засмущался.

— Да-а, — подал голос Микале. — Хозяином будешь. Тогда уж нас-то, верно, и на порог не пустишь…

Редкая бороденка старика затряслась от смущения и обиды. Он хотел попросить в долг муки у лавочника. А теперь как попросишь, к кому пойдешь?..

Маловато земли у жителей деревни, и у окрестных мужиков не больше. К тому же бедна земля — сплошь супесь и суглинок. Хлеба до урожая вечно не хватает. Всего три-четыре богача в деревне. У них и скота побольше, а значит, и навозу на полях и зерна в закромах. Засевают они еще и земли некоторых бедняков, кому поля засевать нечем. И таким, как Верок, только и остается бога молить в надежде на милость. Да вот еще кооператив собираются открыть, может, от него помощь будет?..