— А что, это можно, — заметил кто-то.

— Конечно можно, потому и говорю. Вот и в газете так написано: «В укреплении смычки между городом и деревней важную роль играет кооперативная торговля…» Значит, нам надо держать связь с городом, с рабочими, тогда и жизнь полегче станет.

Миклай замолкает. Он думает. Ему самому не все еще ясно. И не ошибается ли он?..

— Какой-то «кырпырочив» придумал, — тихо ворчит жена. Она сидит у оконца и прядет льняную куделю. В избе темно, только, светится чья-то цигарка. — Опять соседи укорять будут, мне уж и так стыдно на улицу выходить.

Никто, кажется, не слушает ее, все ждут, что еще скажет Миклай.

— Если народ будет на нашей стороне, туго придется Кавырле, да и Микал попляшет тогда.

— Уже не своими ли заплатанными штанами торговать хочешь? — снова ворчит жена.

И не у нее одной такие сомнения…

Но вот пропел петух. И молодежь потянулась по домам. На востоке чуть посветлели облака. Летнюю ночь пядью измеришь, говорят в народе. А чтоб зимнюю измерить — и вожжи коротки.

Пришла пора вывозить навоз под озимь. Потянулись в поля телеги. Чтобы не отстать от соседей, вывел гнедого и Миклай. Работы много — за три года целая гора выросла за хлевом.

Поле его, узкая полоска земли, тянется к болоту. В конце, у дороги, стоит часовенка — черная, закопченная свечным нагаром, грубо сколоченная из бревен и увенчанная медным крестом. День и ночь теплится свечка, укрепленная в нише перед иконкой. Приходят сюда люди со всей округи, молятся, ставят свечи. Если кто-то приболеет, то бабка Майра, знахарка, всегда одно и то же нагадает по поясу: поди в часовенку, помолись, и все пройдет…

Из-за этой часовни отец Миклая считал свой участок счастливым. Сам он часто молился здесь: просил у бога хлеба, приплода скотине, здоровья себе и домашним. Да, видно, счастье в другую сторону глядело. И приходилось отцу идти на Волгу и наниматься бурлаком. Возвращаясь из Астрахани, с заработка, заразился тифом, заразил семью… Выжил только Миклай.

Целый день возил Миклай навоз и только к вечеру Добрался до конца участка. Разгрузив последний воз, он подошел к часовне, обошел ее вокруг. Дощатая ограда сгнила, покосилась, местами упала на землю. Былые краски потемнели, кое-где сошли. Ниша обуглилась от частых загораний, икона закоптилась так, что и лика уже не разберешь на ней. «И кому она нужна такая? — подумал Миклай. — Да что с ней поделаешь, пусть стоит себе…»

Вечером, когда он уже распряг лошадь и отдыхал, прибежали парни:

— Дядя Миклай, айда на болото утят ловить!

— Так ведь зелень еще, — возразил Миклай.

— Нет, нет. Оперились уже давно, почти как взрослые утки стали. Наловим — магарыч будет.

— Магарыч — шут с ним. А вот утятинки попробовать не худо.

Миклай вынес из амбара старое, оставшееся от отца пистонное ружье, рожок с порохом, выжженный из коровьего рога, и подмигнул:

— Ну, айда!

В болоте, что за деревней, — птичий рай. Каждый год выводят здесь дикие утки птенцов. Люди не трогают их, пока не оперятся, не окрепнут. И только они начнут подниматься на крыло, молодежь со всей деревни выходит на промысел.

Ребята одевают старые холщовые портки, лапти и, взяв шесты, заходят в осоку, стараясь выгнать утят на чистое место. Охотник с ружьем идет вдоль берега и стреляет во взлетевших уток. Утята же, испугавшись выстрелов и шума, хлопают крыльями и в разные стороны бегут по воде, поднимая брызги. Тут и лови их голыми руками.

Охота на сей раз была удачной. Сменив мокрую одежду, молодежь собралась в доме Миклая. При свете углей в горнушке ощипали добычу, выпотрошили. Вскоре в котле забулькало, и по избе потянул щекочущий, вызывающий слюну запах. Только сели за стол, как на улице забил колотушкой ночной сторож, забегали, закричали люди, ударил пожарный колокол. Парни высыпали во двор. За деревней, у болота, поднимался в небо столб огня и юрких частых искр. На деревьях качалось зарево, а на проплешине чистой воды в болоте играл веселый багровый глянец.

Горела часовня. Наработавшиеся за день люди уже спали, и Кргори Миклай с ребятами прибежали почти первыми. Но бревна были так сухи и смолисты, что потушить огонь удалось только, когда часовня сгорела почти полностью.

Зарево всполошило и жителей соседних деревень. Из Посъяла прискакали на пожарной повозке несколько мужиков. Но узнав, что произошло, пожарные уехали обратно.

Утром разнесся слух, что часовню спалил Миклай, подговорив молодежь. И к вечеру слух этот разнесли по окрестным деревням люди, побывавшие в тот день в лавке Миконора Кавырлн.

5

На землю спустилась вечерняя прохлада. Солнце, в последний раз махнув на горизонте своим красным полотенцем, будто заметая следы, улеглось на покой. В конце деревни, у болота, зазвучала волынка, загудел барабан. Волынка и барабан зовут ребят в ночное. В горячую пору вывозки навоза и других полевых работ обычно гоняют лошадей на отдых в Тосуртов лес. Всю ночь горит костер, взрослые, молодежь и даже дети сидят вокруг него, слушают разные истории, на которые большой мастер Бородач Кузьма.