— Э-э, простите, ничего нет, — говорит поп дрожащим голосом.

Чую, дело нечисто. Как заговорил про погреб, так он сразу в лице изменился.

— Ну так я сам поищу, — и отстраняю попа рукой с дороги.

И что вы думаете?! Стоят в погребе ящики. Открыл, а там оружие: винтовки, пулеметы, шашки. Приглянулась мне одна: клинок хорош, ножны медью отделаны. Не стерпел, взял ее. Тут же, в углу, в бочке, медовая сыта. Выпил ковш, второй… Затем Кавушина посылаю.

Вышел Кавушин из погреба — и на попа:

— Говори, долгогривый, откуда оружие?

— Что вы, что вы! — заюлил тот. — Какое оружие? Я человек мирный, про оружие знать не знаю, ведать не ведаю.

Привели попа в штаб. А уж там-то он заговорил. Оказывается, враг ожидал нашего наступления, с тем чтобы сзади ударить, из деревни, силами местных богатеев. Руководил этим делом какой-то унтер-офицер. И поп был ему первым помощником.

Тут к штабу подлетает конная разведка: враг сосредоточил силы для удара и готовится выступить. Запела труба, все забегали. Комиссар выскочил во двор, крикнув мне:

— Не тяни! Определи попа в рай! Выступаем!

Ну, этой самой шашкой я и спровадил его туда… На фронте и такое случается…

Оружие пришлось кстати. Мало его у нас было — некоторые ходили в бой с пустыми руками. Взяли мы ящик патронов, два «Максима» и около двухсот винтовок.

Только оставили то богатое село, как по нему ударили из пушки, пули вокруг засвистели, будто пчелы во время медосбора — то и гляди ужалят.

— Вперед! — слышим команду. Бросились в атаку. Враг не жалеет патронов. Крики, стоны, рядом падают товарищи. Над головой пыль, дым столбом… Захлебнулась атака.

— Вперед!

Не успел я вновь встать, как почувствовал, будто ногу обожгло. Чую, совсем недалеко бьет во фланг нашим вражеский пулемет. Ну, думаю, раз в атаку не могу подняться, так хоть ему попробую глотку заткнуть. Ползу за кустами, в сапоге мокро от крови. Пулеметчики заняты своим делом, меня не видят. Добрался все-таки до них и — раз, раз! — уложил расчет. Затем разворачиваю пулемет и по вражеской цепи… Много беляков уложил, пока они спохватились. Начали стрелять в меня, а тут наши снова в атаку пошли. Только тогда я и заметил, что меня еще и в бок задело… — закончил Миклай и замолчал.

— А дальше, дальше-то что? — послышался нетерпеливый возглас.

— Дальше? Потом лазарет, госпиталь… Три месяца валялся на больничной койке. А когда выздоровел, награда пришла, вот эта, — Миклай показал на грудь, — орден Боевого Красного Знамени.

А время шло. Потянуло прохладой с Бабьего болота. Некоторые девушки, не дождавшись парней, разошлись по домам, другие придвинулись поближе и с интересом слушали рассказ Миклая.

— Так вот было, девчата, — сказал он и шутливо обнял одну из них.

— Ай, дядя Миклай! — взвизгнула она.

— Щекотливая, — рассмеялся Миклай и вновь приобнял ее за плечи. — Ну, ладно, хватит на сегодня, остальное — потом.

И он, чуть приволакивая левую ногу, зашагал по росистой траве, направляясь к дому.

Над притихшими ребятами с шумом пролетели дикие утки и сели на болоте, изредка подавая друг другу голос: «Вак-вак, вак-вак». Зашумела под ветром осока. Влажный туман подобрался к подножию холма. Тихая летняя ночь на исходе.

4

До сих пор Кргори Миклай ни с кем не разговаривал вот так откровенно. Никто не знал и об ордене. Раньше люди как-то сторонились его, Миклай казался им чужим и странным. И вот теперь разом все изменилось.

Скучно стало по вечерам на Идалмасовом холме. Девушки, так и не дождавшись парней, тихо расходятся по домам. А парни… Парни теперь все вечера проводят у Миклая; у него всегда найдется тема для разговора, и до поздней ночи сидят они, беседуя обо всем. А дома до ругани доходит: «Опять к Коммунисту идешь, — ворчат родители. — Смотри, худому научит…»

Но, несмотря ни на что, по вечерам людно в доме Миклая. Не только молодежь, но и старшие иногда приходят за советом. Ведь Миклай все знает — раз в неделю ездит в волисполком, что в двенадцати верстах от деревни, в партячейку; приезжая, рассказывает новости, привозит газеты, читает их вслух и объясняет прочитанное.

— Да, жизнь не стоит на месте, — говорит он. — Но и не сама по себе идет — люди ее меняют. Вот видите, в деревнях кооперативы открываются…

— А что это такое?

— Ну, как вам сказать… Сейчас у нас один Мико-нор Кавырля торгует в деревне, что хочет — то и делает, наживается за наш счет. А вот объединимся вместе, откроем свою торговлю — тогда и прижмем его. Вот только собрать надо всех, кто пожелает в пай вступить, поговорить с ними.