А еще через полчаса Катя наконец-то перестала думать и о Романе, и о Бурцеве, полностью отдавшись играм с племянниками.

Трель дверного звонка застала ее врасплох. Как быстро пролетело время…

Вечером, после того как детей уложили спать, Марина с Катей устроились за кухонным столом.

Марина достала закуски, а потом жестом фокусника выудила из дальнего ящика бутылку водки. Из другого достала банку маринованных огурцов.

— Будешь? — спросила у Кати, подняв бутылку повыше.

— Нет, и тебе не советую, голова ж будет раскалываться.

— Ай, — махнула рукой сестра, — раз в год можно.

Она налила рюмку, молча ее выпила и хрустнула огурцом.

Сестры минут десять сидели в полной тишине, размышляя каждая о своем.

— Ты с мамой не разговаривала сегодня? — поинтересовалась Катя.

— Ты имеешь в виду о папе? Нет, конечно. Ты же знаешь, она не говорит о нем… даже в этот день. Точнее, тем более в этот день. Мне кажется, она до сих пор его не простила.

Сестры снова замолчали, слышался лишь хруст огурца, которым Марина закусывала.

А Катя погрузилась в воспоминания об отце.

Обе сестры очень любили папу, и его смерть стала для них ударом. Только Катя перенесла это намного хуже, потому что с детства была папиным хвостиком. Он смеялся и в шутку называл дочь Ириской за ее липучесть.

Ей исполнилось семь, а Марине — пять, когда отца не стало.

Сергей Плошкин — художник и фотограф, творческая душа, невероятной доброты человек — как говорили о нем те, кто его знал. Он безумно любил свою жену и дочек, правда, вместе с этим был натурой забывчивой и увлекающейся. То поесть забывал, то не спал до утра, то еще что.

В состоянии вдохновения, или так называемого потока, забывал обо всем и творил, творил, творил…

Вот и в тот зимний день город настиг ледяной дождь* — явление красивое, но крайне опасное.

Сергей схватил фотоаппарат и сообщил жене, своей любимой Валюше, что пойдет снимать эту красоту на пленку.

«Когда еще такое будет! Какое невероятное сочетание стихии и человеческих творений!» — восторженно восклицал он.

Жена как могла уговаривала его остаться дома, но тщетно.

Он пообещал не задерживаться, поцеловал своих девочек на прощание и выскочил из квартиры.

На него упало дерево, переломившееся пополам под тяжестью оледенелых веток, когда он в очередной раз забылся в поисках лучшего кадра.

Катя как сейчас помнила, как кричала и рыдала мама, как потом, когда ей принесли тот проклятый фотоаппарат, достала пленку и яростно искромсала ее ножницами.

После этого она не говорила о муже и отце ее детей. И девочкам запретила.

На все попытки отвечала вспышками гнева, и в конце концов Марина и Катя отстали от мамы, выуживая информацию по крупицам у тех, кто папу знал.

— А ты? — вдруг разорвал тишину вопрос Марины.

— Что я? — не поняла Катя.

— Ты отца простила?

— За что? — опешила Катя.

— Ну как за что. За то, что бросил. За то, что умер, оставил одну, — горько вздохнула Марина. — Ты так его любила, а он ушел из твоей жизни — вот за что.

— Я… э-э-э… — Марина впервые задала такой вопрос, который обрушился на Катю не хуже водопада ледяной воды.

«Разве можно злиться на человека за такое?» — опешила она и застыла с открытым ртом.

А потом вдруг поняла: можно. Ведь она так много не успела сказать! Так многое узнать от него. Он же обещал выдать ее замуж только за самого лучшего мужчину на планете…

«Папочка…» — простонала она про себя, а потом вдруг разрыдалась.

Ее давний друг — боль, нестерпимая и словно сжимавшая в тиски всё тело, годами жила внутри, но до этого дремала в самом темном и дальнем чулане памяти. А теперь вырвалась наружу и начала с чувством грызть Катю.

Марина тут же встала, подошла к сестре, обняла ее.

— Правильно, сестренка, освободись уже наконец, сколько можно это в себе носить! — Она начала гладить Катю по голове. — Ты же даже меня к себе не подпускала после этого… Впрочем, подпускала ли вообще хоть кого-то? Плачь, родная плачь. Всё будет хорошо, теперь всё будет хорошо…

Теплые руки сестры и ее голос вскоре сделали свое дело, Катя постепенно перестала всхлипывать, затихла, а потом и вовсе уставшим голосом сказала:

— Пойдем спать?

— Пойдем, — улыбнулась ей сестра.