Гладит по лицу.

– Не сержусь. ... Но всё плохо.

– Почему?

Подвигаюсь от края:

– Под матрасом на уровне моего плеча две тетрадки. Достань их.

Она нащупывает дневники, вынимает на свет.

– Это что?

– Прочитай, и всё поймёшь. Только спрячься где-нибудь.

Ушла, закрыла плотно дверь.

У Камю человек не заламывал и не кусал бы руки. Надо быть честным и спокойным, делать, что можешь, и получать, что заслужил. Спешить некуда. Лежу, пока совсем не надоедает, потом одеваюсь. Обычные утренние мелочи. Однако света в доме нет. На кухне потёк холодильник. Это даже хорошо - мне позарез надо чем-то занять себя. Вынимаю продукты на стол и подоконник. Мясо, всё, какое есть, - в большую кастрюлю и пересыпаю солью, закрываю. Пол вытираю, вытираю сам железный шкаф.

Дом выстыл, промозг; зеркала, часы, перила, ручки дверей, плафоны ламп - всё запотело. Окна осыпались. Собираю с пола мокрые стёкла. Вот закончу с этим - надену пальто. А уж одетым так лучше на улицу.

Туман, ни ветринки. Тишина. Только сорока где-то очень далеко трещит и умолкает. Вода с карнизов сонно капает.

Перед крыльцом лежит на боку Буревестник. Мотор давно заглох, фара погасла. Не шибануло ли его молнией? Вроде нет. Поднимаю беднягу, веду в гараж, очищаю, смазываю, нажимаю на педаль завода - живой, только как будто кашляет... Не буду сейчас его дёргать. Я и сам контуженный, нервы истрёпаны. Лишь тишиной и утешаюсь.

Хожу по саду. Ну, что там? Сплошной валежник. Три дерева сломаны напрочь. С крыши кое-где черепицу сорвало.

Опетлив дом, выхожу за ворота. На дороге чуть продуло, тумана нет почти, видно на мили вдаль, только холмы в мокрой дымке, будто в воздухе повисли. Голова покруживается от озона. Бреду по дороге туда, где что-то темнеет, топорщится у обочины, напоминает мёртвого дракона. Чем ближе, тем больше кренятся столбы с проводами. Вскоре понимаю, что случилось - буря повалила старую сосну, и она порвала линию электропередачи.

Присаживаюсь на бревно, прислушиваюсь... Даже птицы молчат. Весь мир словно вымер.

Сверху негромкий нарастающий гул. Задираю голову, смотрю в просветы и вижу белохвостый самолёт, плывущий к югу, куда-нибудь в Италию, Испанию, Францию. Знал бы он, над чем так гордо парит! Сидят люди в креслах, дремлют или смотрят на сугробы облаков и думают о сладкой вате или Альпах, о пене на шаманском или пышных блондах... А я вот никогда на самолётах не летал и не видал ни Каркассона, ни Гренобля. Что ж, не судьба.

И так весь день я то шатался по дороге, то сидел на бревне. Ни есть не хотелось, ни пить, ни курить. Ни одна машина не проехала. Глупого вида ворона села на столб, поглядела на меня и умахала прочь.

Деваться некуда, пойду домой.

Разжёг камин, жду в кресле... Наконец шаги, тяжёлые и быстрые. Дверь - настежь с грохотом.

– Ах, вот ты где! Посиживаешь, моль карманная!

Вчерашний гнев, когда меня хотели приласкать сковородкой, не сравнился бы с этим. Чёрно-белая грива Мэриан стояла дыбом. Я знал, что будет так, но вот, что дальше...

– Ножницы! Живо!

Я достал их из комода, смиренно подал, а она вдруг начала оттягивать пряди своих волос, срезать под корень и швырять в огонь. Состригла всё, что было светлого, почти наголо.

– Я всё ещё похожа на Миранду!?

– Нет.

– Ну, слава Богу! Вот ведь идиотка! Полюбить такую мразь! Такую гниду! Подчинится этой сволочи! Дать растоптать себя в лепёшку! Ни достоинства, ни самоуважения!

– Ты...

– Заткнись и слушай: "Он заставляет меня усомниться в себе... Благодаря ему я увидела себя со стороны и поняла, как я мелка и ограниченна, какие у меня устаревшие понятия обо всём... Я стала совершенно иной после того, как он заявил, что терпеть не может женщин "не от мира сего"!