Шрифт:
– Почему он так!? Она же ничего плохого ему не сделала!
– Я уже сказала - зависть. К молодости, красоте, вере в себя... Желание уничтожить или подчинить себе всё, что прекрасно, - такова натура... Калибана!
– Но Калибан - это я...
– Какой ты Калибан! Тихоня, недотрога неприкаянный! ты, с твоими пестрокрылыми подружками и сонным газом - самый настоящий Ариэль.
Не смогу пересказать, что сталось со мной сразу после этих слов, только помню, как спустя какое-то время вышел на крыльцо, ни клетки собственного тела не чувствуя, как будто в самом деле весь из воздуха, сел на ступеньки. Была уже почти ночь, но очень светлая, лунная. Тонкий, острый месяц бесшумной резал облака. В саду крикнула сова. Я понял, что должен сделать что-то особенное, достойное моей немыслимой свободы...
Мэриан всё горбилась над мирандиным блокнотом, клокоча от гнева:
– "Это было - словно удар кулаком в лицо... Будто он хлестал меня по щекам" - вот как он с ней обходился! ... Убила бы!
– Не утруждайся. Это я беру на себя.
– Берёшь - что?
– Приятную обязанность скопировать его кровью "Чёрный квадрат" и послать в Национальную галерею.
– Правда?
– После того, что он сделал с моей девушкой, я не могу оставить его в живых. Ты ещё многого не зачитала, а я вспомнил... Это он внушил ей, что мужчинам нужно только!... Он развратил её,... всё равно что обесчестил.
– Да.
– Сделал так, что она никогда не смогла бы полюбить меня. ... Его дни сочтены. А тебе...
– Я хочу видеть его смерть! Быть там с тобой.
Первой мыслью нового дня было: "Убить Чарльза Вестона!".
Мы привели себя в порядок после ночлега на снятом матрасе у камина и скорее поехали в Льюис через изломанный лес. Сам город тоже сильно пострадал. Неделю у электриков, плотников, кровельщиков и стекольщиков не было свободной минуты.
Тея и Рукмени что-то делали во дворе. Мэриан осталась с ними, а я пошёл искать Дина на чердаке, как подсказала слепая.
Под крышей воздух был терпкий, знобкий и жаркий одновременно, повсюду стояли ящики, корзины, связки книг, висели пучки сухих трав. Дин лежал в углу на раскладушке. Шторой ему служил пыльный косой луч из окошка, но я разглядел на полу несколько бутылок, да и пахло алкоголем.
– Привет. Я должен извиниться, что психанул тогда, в саду. Дурацкое недоразумение и больше ничего.
Он сел, спустил ноги, заговорил с грехом пополам, как все, кто под мухой или с похмелья:
– Знаешь, Фред, что я больше всего ненавижу? Больше всего, Фред, я ненавижу пиво. ... А знаешь, что я люблю? Я люблю, когда граждане подписывают шмотки. Вот, к примеру, вчера моя невеста представила меня своей тётушке, а ей взбрело в голову, что я - тот самый лиходей, который побывал в её постели, странным образом сбежал, но оставил по себе улику - труселя на дне стиралки. Уж она их и высушила, и прогладила, и разглядела под резинкой буквы: Ф. и К. Инициалы - мама, не горюй! Да не, я не ничего. Я, может, сам бы от таких не отказался, но по ффакту у меня другие. А они (родители там тоже были), блин, как копы: А покажьте паспорт!
– А извольте! Съели!? С вашими уликами я вполне сойду за девственника!
– Плат девственности жалок и невзрачен.
Я об этом знаю всё.
– Зато сух и не мылен.
– Нда... А как же рисунок? Ведь Кэролайн тебя рисовала.
– И с превеликим энтузиазмом! Только вот как дошла до лица, так, видно слегка соскучилась. Такое бывает. Это я к чему всё? Это я к тому, что ты хороший парень.
– Приятно слышать.
– Жаль, что ты пришёл разбить мне сердце - отобрать фургон, в котором я хотел бы жить и умереть. Но это твоя тачка. Я и так лишний день откатал.
Достал из нагрудного кармана ключ, бросил мне сквозь просвет - он мелькнул звенящим метеором. Я поймал. Такой тёплый!...
– Дин, а если бы я оставил тебе фургон навсегда, что ты мог бы дать за это?
Он резко выпрямился.