И почти подошли к грани, из-за которой нет возврата.

За ней серая-серая земля.

И серое небо.

И пустошь… или что-то иное еще есть? Не может быть, чтобы это поле было для всех.

— Бальтазар… — с легким укором произнесла женщина.

— Не стоит, — он накрыл руку жены ладонью. — Наина мне еще тогда показалась… что-то с ней не то было. Ну да ладно. Чего ты хочешь взамен, Яна Ласточкина?

— Ничего.

— Деньги? Золото… хотя предлагать золото тому, к кому оно само в руки просилось, смешно. Но пускай. Земли? Имя?

— Хватит, — отрезала я. — Я и вправду не знаю, что могу сделать. Я… посмотрю, но… я в этом городе всего пару дней!

А кажется, будто жизнь прошла.

— И сила моя дареная…

И в книге, в которую я заглянула перед тем, как уйти, тоже пусто. Я же честно рассчитывала на подсказку.

— Поэтому… не знаю.

Я обошла Змеиного князя — а теперь чуялась сила, от него идущая — и приблизилась к кровати. Мальчишка и вправду дышал сам. И верю, что сердце его стало ровнее биться. Вот только не само собой. Он тянул жизнь из Марики. Потому-то та и побледнела.

А где её родители?

Не пустили?

Сказали ли им вовсе, где дочь искать?

— Где её родители? — задала я вопрос вслух. — Вы им сказали?

— Да, — ответила женщина. — Мы… решили по очереди здесь быть. Сейчас наше время. Не думайте, мы не чудовища… просто… появилась надежда. Впервые за годы появилась хоть какая-то надежда.

Только знать бы, какая.

Я вот взяла с собой воду, ту, которая живая и мертвая. Но сейчас отчетливо понимаю, что не поможет. То есть, раны она зарастит. И жизнь задержит. В теле. Тела могут жить годами, только вот душу в них как удержать.

— Марика? — я взяла девушку за руку. — Марика, ты меня слышишь?

Взгляд неподвижен.

— Марика, — я сжала руку.

— Еще вчера она разговаривала… очень милая девочка… такая хорошая… славная.

— Марика! — я добавила чуть силы в голос. И она обернулась ко мне, нехотя, словно через силу. — Что ты видишь?

— Зеркало. Опять зеркало… ненавижу зеркала. Я их боюсь! Но он там… темно. И свечи… и темноты боюсь. Свечи вот-вот догорят.

— Что… — Бальтазар качнулся к нам.

— Замолчи! — надо же, а эта хрупкая женщина вполне себе командует жутким мужем. И главное, он послушно замолкает.

— Времени осталось мало. Свечи — это сила…

Думай, Ласточкина, думай. Голова — она ведь не только для того, чтобы в нее есть. А ты… ты сможешь. Если вода не годится, живая да мертвая, то должно быть другое средство.

— А его ты видишь? — я помешала Марике повернуться.

— Да, у него глаза золотые.

— А он тебя видит?

— Да.

— Ты можешь коснуться его?

— Н-не знаю… надо подойти. Ближе. К зеркалу.

— Подойди.

— Страшно, — всхлипнула Марика. — И темно… совсем темно… а еще там шелестит что-то… как чешуя. Чешуя скребется… а я змей боюсь.

— Змей?

— Там, в темноте… змеи, змеи… боюсь. Очень.

Пальцы, сжимавшие мою руку, дрогнули.

— Не бойся. Змеи не причинят тебе вреда.

Если отец полозовой крови, то и в сыне она будет, пусть даже и забита той, другой, оборотнической. Но вот змеям открыты многие дороги…

Так.

Змеям.

Я стянула браслет с ноги, вложив в руку Марики.

— Чувствуешь?

— Теплая.

— Это моя змея. Она поможет.

— Светится… и она не страшная.

Браслет вдруг расцепился, и золотая змейка скользнула, обвив запястье Марики.

— Совсем не страшная… тепленькая. Разве змеи теплые?

— Еще какие.

— И не склизкая… — она высвободила и вторую руку, осторожно коснувшись чешуи. Но судя по взгляду, Марика все одно была не здесь. — Мягкая, как… как бархат… золотой бархат… я платье себе на выпускной хотела из золотого бархата, но дорогой безумно. Ткань и еще шить, если на заказ.

За спиной кто-то фыркнул и сказал в сторону… в общем, что-то да сказал.

— Иди за ней, — сказала я. — За змейкой. И другие не тронут.

— Да…

— К зеркалу.

— К зеркалу, — эхом повторила Марика. И дернулась было. Это она идет, там во сне. А вот вытягивает руку, будто касаясь чего-то. — Оно неправильное… и держит. Его держит.

— Крепко?

— Он устал.

— Конечно, он там давно.

— Сил не осталось. И у меня.

— Остались. Надо только…

— Мне туда?